А. А. Хлевов

Руны с горы Опук: возможные интерпретации

Обнаружение памятника рунической эпиграфики — всегда событие. Тем более примечателен подобный факт, когда он свершется в столь удаленном от исконного ареала происхождения и бытования рун месте, как Крымский полуостров. Введение в научный оборот нового исторического источника — рунической надписи на камне, найденном при раскопках на горе Опук на Керченском полуострове, — имеет все шансы претендовать на сенсационность, будучи ярким свидетельством присутствия здесь германских племен. Чрезвычайный интерес, к тому же, вызывают характерные особенности самой надписи, явственно стоящей особняком в ряду синхронных надписей как континентальной Европы, так и Скандинавии. Этот камень — несомненно, уникальный объект, не находящий себе прямых аналогий в известном на сегодняшний момент эпиграфическом фонде.

К числу особенностей надписи, резко выделяющих ее из ряда подобных, мы относим материал, на котором надпись выполнена, технику ее исполнения и содержание и знак креста, заключенного в круг.

Следует отметить знаменательный прецедент нанесении рунической надписи на каменную стелу. Ведь надпись исполнена старшими рунами, что достаточно однозначно указывает на две крайние хронологические границы, между которыми должна находиться дата ее производства: III–VII столетия нашей эры. Ранее {{320}} рунические надписи в Северном Причерноморье не могли появиться, так как носители рунического футарка — германцы — до середины III в. не фиксируются здесь письменными и археологическими источниками (Буданова. 1999. С. 91, 96, 102–104). К тому же, несмотря на сообщения Тацита, реальные артефакты с руническими символами известны только с рубежа III столетия н. э. (Эвре Стабю, Норвегия), которая традиционно датируется около 200 г. (Якуб. 1961. С. 3–5).

На VI–VIII в., «темные века» континентальной Европы и «вендельский период» Севера, в полном соответствии с общеевропейской скудостью источникового фонда приходится так называемый переходный период рунической эпиграфики, который характеризуется малочисленностью надписей и началом трансформации футарка. Редкость рунических надписей в этот период вообще делает маловероятной датировку в пределах «темных веков» в том числе и керченского камня, ставя под сомнение производство надписи после рубежа V–VI столетий. К тому же, хотя споры о продолжительности существования остатков готского (германского) этнического компонента в Крыму продолжаются, бытование здесь рунической письменности в столь яркой форме весьма проблематично уже с конца IV века н. э. После гуннского погрома 375 г. держава готов (королевство Германариха) трансформировалась столь необратимо, а оставшееся в Крыму германское население стало испытывать столь мощное влияние внешних деформирующих этнических факторов, что оставление подобного памятника становится маловероятным уже для рубежа IV–V столетий. Историческая ситуация в Восточном Крыму в это время не дает очевидных свидетельств существования сколько-нибудь значительных групп населения, которые могли бы сохранять столь характерный, «нагруженный» и этноопределяющий, элемент древнегерманской культуры, каким является руническая письменность. Что не отвергает возможности и даже несомненности бытования германских языков в Крыму и после IV в.

Допустимо представить некий этнический осколок, веками хранящий и передающий из поколения в поколение тайну рунического письма и воздвигающий рунический камень как некий частный (семейный, родовой) культовый или поминальный — символ. При этом данная общность давно находится в иноплеменном окружении. Однако логичнее предположить связь этого памятника со временем относительной стабильности положения причерноморских германцев, что возвращает нас в эпоху, предшествующую гуннам. Руны есть нечто большее, чем просто алфавит, употребление их, особенно в ранний период, связано почти исключительно с ритуальной практикой и владение неким социумом германским языком отнюдь не означает владения им также и тайной рунического письма. {{321}}

Каменная стела несет на себе явственные следы вторичного строительного использования, несомненно, что она была применена в качестве конструктивного элемента в кладке крепости, что дает в качестве точки окончания жизни камня как рунического артефакта тот же IV век. Таким образом, в соответствии с историческим контекстом, представляется возможной датировка в пределах середины III — конца IV в. То есть надпись на опукском камне относится к первому этапу рунического письма, т. н. «миграционному периоду» и к «эпохе Переселений» (0–650 гг.).

Большинство надписей Скандинавии и все известные надписи Центральной Европы выполнялись в это время на предметах вооружения, рогах, брактеатах, предметах декоративно-прикладного искусства, функциональных элементах одежды и конской сбруи. Но наносились эти письмена исключительно на движимые объекты. Самые ранние рунические камни начинают устанавливаться в Норвегии и Швеции примерно между 300–400 гг. (Moltke. 1985. С. 27). История же рунической письменности после ликвидации Римской империи связана практически исключительно с Северной Европой, со Скандинавией и Ютландией, Британскими островами. Искусство рун, будучи вытесненным в маргинальные, реликтовые слои культуры, погибло в варварских королевствах уже в начале «темных веков», не оставив никакого следа и заместившись более фонетически адекватным и удобным латинским письмом. Таким образом, среди тех немногих рунических артефактов, которыми представлен Европейский континент, керченская находка является уникальным явлением. Допустимо утверждать, что мы имеем дело со вторым после Березанского камня руническим камнем за пределами Северной Европы.

С самого конца эпохи Великого переселения народов доля рунических надписей на камне неуклонно и лавинообразно возрастает, уже в рамках вендельского (меровингского) времени практически вытесняя надписи на движимых предметах. Для нас же примечателен и факт отсутствия на протяжении почти всей истории существования рунических камней техники, идентичной примененной на Керченском камне, а именно техники высокого рельефа. Достаточно беглого взгляда на любой из классических рунических камней, чтобы убедиться, сколь далеко в технологическом отношении отстоит Керченская надпись от эталонных памятников рунического лапидарного творчества. Практически все известные науке надписи на рунических камнях исполнены в технике энглифики, т. е. путем врезки знаков в поверхность камня более или менее тонкой линией. Впрочем, было бы неверно говорить о полном отсутствии прецедентов. Церкви Скандинавии (Готланда, Ютландии и т. д.) содержат несколько {{322}} надписей, типологически чрезвычайно сходных с исследуемой нами. Каменная резьба в высоком рельефе порой кажется вполне идентичной той, что присутствует на опукском камне. Однако надписи эти относятся к XII–XIII, а то и к XIV в. — времени заката рунической письменности; некоторые выполнены хотя и рунами, но по-латински. Другими словами, это совершенно иной круг рунических памятников и принципиально иная культура обработки камня, по сути своей прямого отношения к искусству вырезания рун не имеющая. Техника эта ощутимо предстает перед нами как нечто привнесенное из иного культурного ареала, не имеющее твердых корней на скандинавской почве. Пожалуй, именно эти последние примеры дают всего больше типологических аналогий с керченской находкой, но чрезвычайная временная, пространственная и общекультурная разнесенность этих памятников не позволяет установить и проследить какую-либо преемственность между ними.

Наиболее адекватным решением вопроса о Керченском камне на сей момент выглядит констатация факта производства надписи и изображения на нем местным автором, находившимся в рамках античной традиции и хорошо владевшим техникой обработки камня. Несомненно, что доминировали в его творческом сознании идеалы не вполне северного свойства. Весь памятник в совокупности своих черт кажется более принадлежностью средиземноморского мира, нежели порождением цивилизации Севера. Нужно отметить, что синхронные рельефные надписи (греческие и римские) в Северном Причерноморье тоже неизвестны. Они появляются, однако относятся к весьма позднему, как и в Скандинавии, времени — XIV–XV в. (это надписи княжества Феодоро и генуэзских колоний). Возникает фон, который вызывает соблазн датировать керченскую находку временем развитого или позднего средневековья. Однако обстоятельства находки, а самое главное — старшие руны, делают эту попытку несостоятельной.

Моделируя ситуацию, приведшую к установке камня, можно предположить, что мастер, не знавший рун, воспринимал всю надпись, наряду с крестом, как нечто единое и, возможно, по преимуществу орнаментальное. Именно в этом ключе он и изобразил требуемое заказчиком. Таким образом, мы разделяем непосредственное техническое авторство, принадлежавшее либо местному уроженцу, либо испытавшему сильное влияние античной культуры северянину-германцу и идею самого заказа надписи и составления се текста — с другой. Неизвестно, что хотел ощутить заказчик, но резчик определенно стремился к монументальности. Камень этот уместен и над входом в воротную башню крепости, и над погребением павшего воина-героя, и на месте судилища или тинга. Местному мастеру {{323}} могли просто предоставить рисунок или набросок требуемого изображения, каковое он и воспроизвел привычным для себя способом.

Второй загадкой опукского камня, несомненно, является текст. Отметим, что это тот сравнительно редкий в рунологии случай, когда содержание текста вызывает меньший интерес, чем сам внешний вид артефакта. Руны, высеченные на поверхности камня, образуют слово þpra. Надпись читаема, но непереводима. Но, учитывая, что из более чем сотни старшерунических надписей примерно четверть приходится на нечитаемые сочетания, эта находка лежит вполне «в пределах правил».

Наиболее взвешенной должна быть признана констатация того факта, что надпись с горы Опук представляет собою магическую формулу, аббревиатуру, либо неизвестное нам собственное имя. На сегодняшний момент не представляется возможным адекватно перевести надпись, сообразуясь с известными лексическими осколками древнегерманских языков. Столь же неудачны попытки отыскать аналогии в греческом и латыни. Указав на несомненную предпочтительность поиска аналогий и перевода в кругу германских языков, мы все же не можем вовсе исключить возможность нахождения ответа в языках классических или восточных, особенно если содержанием надписи является имя собственное.

Адекватно истолковать значение креста в круге, при всей его внешней простоте, чрезвычайно сложно. Аналогичные символы (солярные по своей сути), довольно обычны на наскальных изображениях лодок Скандинавии (Бохуслен, Сконе, Халланд) и сопредельных регионов Европейского Севера еще с неолита и эпохи бронзы (Фиркс. 1981. С. 6). Столь же адекватно этот символ толкуется в контексте христианской символики, соотносясь с полностью идентичным знаком т. н. «нахлебного креста», наносимого на хлеб для разметки его поверхности при преломлении, или «колесного креста» (Rad-Kreuz) по терминологии средневековой геральдики (Hussman 1939. S. 27). Его появление неоднократно зафиксировано в виде меток на херсонесской средневековой черепице. Крест, вписанный в круг, выступает в различных культурных традициях и просто как общий символ сакральности помеченного им места. Однако тяготение находки к двум культурно-историческим ареалам — скандинавскому и античному — заставляет сконцентрировать усилия дальнейшего поиска в рамках этих двух культур.

Обстоятельства воздвижения камня туманны и могут интерпретироваться лишь гипотетически. Типологическая уникальность объекта даст простор фантазии, сводя ее, одновременно, к сумме малообоснованных посылок. Смысловая роль камня неясна. Допустимо утверждать, что камень «при жизни» стоял вертикально и, вероятно, {{324}} на холме или кургане. Именно такое расположение типично для скандинавских рунических камней, так, конечно же, был установлен первоначально и березанский камень. Чем конкретно он был изначально для поставивших его людей — объектом поклонения, символом места судебного разбирательства, памятником над павшим героем или кенотафом не вернувшегося из похода готского дружинника — сказать со всей определенностью сегодня нельзя. Каждая из этих версий в равной степени может претендовать на истинность. Однозначно маловероятной следует признать лишь попытку прямой увязки камня с распространением среди готов христианства. Вышеуказанные аналогии «колесного креста» в северном фонде памятников, связь его с кругом солярных символов, придают солидный вес версии внутреннего, германского источника этого знака на опукском камне. Если какая-то связь с христианством здесь и была, то она, несомненно, преломилась через призму общегерманской символики.


Литература

Hussman. 1939 — Н. Hussman. Deutsche Wappenkunst. Leipzig, 1939.

Moltke. 1985 — E. Moltke. Runcs and their origin. Denmark and elsewhere. Copenhagen, 1985.

Буданова. 1999 — В. П. Буданова. Готы в эпоху Великого переселения народов. СПб., 1999.

Фиркс. 1981 — Й. Фон Фиркс. Суда викингов. Л., 1981.

Якуб. 1961 — В. Л. Якуб. Норвежский язык. М., 1961.

Источник: Боспорский феномен. 2002 (4). Часть 2. Погребальные памятники и святилища.

Сканирование: Юлли

OCR: Halgar Fenrirsson

По всем вопросам пишите в раздел форума Valhalla: Эпоха викингов