Ларс Леннурт

Древность и средневековье (800–1530 гг.)

На Севере далеком жил когда-то
Великий род — и в мире, и в войне.
В нем не было рабов, господ суровых,
Но каждый был хозяин сам себе.
Свободный бонд владел мечом и плугом,
Жил в мире с Богом и людьми вокруг.
Себе защита, мог помочь другому,
И дети конунгов росли под этим кровом.

Так начинается стихотворение Эрика Густава Гейера «Отчий дом» (1811), это классическое изображение древнего скандинавского общества в шведской поэзии. Идеализированная картина великодушных ётов, — бондов и викингов, — долгое время определяла наши представления о собственной древней истории. Древность выступала перед нами в таинственном свете, словно утраченный золотой век, а ее малочисленные письменные источники — рунические надписи на камнях, саги, Эдда, — словно Священное писание.

Напротив, период, следующий за древностью, — средние века, — часто воспринимался в нашем национальном сознании как мрачная эпоха, когда исконная свобода шведов оказалась под угрозой со стороны властолюбивых католических священников, датских королей, немецких купцов и целой своры жестоких фогтов и наемников. Литературные памятники средневековья — легенды, жития святых, рифмованные хроники, рыцарская поэзия и пр. — которые писались в монастырях и княжеских канцеляриях, в общем и целом ценились не слишком высоко, особенно в сравнении с соответствующей литературой Европы. Большинство произведений объявлялось рабским подражанием чужеземным образцам, которое обычно диктовалось религиозными и политическими соображениями. Единственным светлым исключением в этой мрачной картине называли баллады, или народные песни, и некоторые другие тексты, — например, «Песнь о свободе» епископа Томаса, — видя в них выражение истинно шведского духа, народного и свободолюбивого, в противоположность иностранному давлению. С этой исторической точки зрения, только начиная с эпохи Густава Васы и реформации XVI века в стране возродилась собственно шведская культура, а также и шведская литературная традиция.

Подобное представление о древности и средневековье выступает в своей упрощенно-наивной форме в школьных учебниках, которые ныне отвергаются. Просвещенный и более нюансированный вариант того же представления все еще содержится в большом труде Шюка и Варбурга начала нашего века — «Иллюстрированной истории шведской литературы». И только позднее в нашем столетии национальные мифы об этих ранних периодах были всерьез пересмотрены как историками, так и литературоведами. Сегодня вряд ли отыщется хоть один шведский ученый, который возьмется утверждать, что древность была золотым веком, а средневековье — эпохой тьмы. Историки свели нашу героическую эпоху викингов к периоду, когда скандинавские хёвдинги копили богатства, торгуя рабами, шкурами и прочим товаром. А эпическое творчество, которое в старых изданиях именовалось «древнескандинавским» или «ётским», позднее стало восприниматься как исключительно исландское или, в некоторых случаях, норвежское, и к тому же часто испытывавшее на себе влияние христианского творчества средних веков. Это касается, к примеру, знаменитых исландских саг. Если же говорить о подлинно шведском творчестве древних времен, то, похоже, от него не осталось почти ничего, заслуживающего внимания. Вслед за Эсайасом Тегнером мы вынуждены признать, что в нашей истории имелись периоды, когда отечественным было лишь варварство.

Что же касается средних веков, то культура этой эпохи в последите годы подверглась переоценке, так что древность и реформация отошли на задний план. К примеру, удалось продемонстрировать, как классическая традиция, идущая от древнеримской литературы, продолжалась в церковном искусстве средних веков, а иногда порождала блестящие образцы, в том числе и в шведской культуре. Отдельные произведения, которые в средние века писались на латыни или на шведском, — например, «Откровения» святой Биргитты, Зрикова хроника, песнопения Бриньольва Альготссона, — относятся к лучшим в своем жанре в Европе, и ценность их нисколько не умаляется тем, что сам жанр как таковой — иностранного происхождения. Это же касается и баллад, которые чаще всего оказываются вовсе не «народными» и которые в большей степени зависели от влияния общеевропейских литературных течений, нежели могли предположить в XIX веке. И если мы сравним нашу средневековую литературу, отмеченную печатью католицизма, с той, что создавалась в первое столетие протестантизма, то заметим, что доктринерской и пропагандистской выглядит скорее последняя.

И все же можно задаться вопросом, не слишком ли далеко заходит в последние годы пренебрежение исследователей средневековья старым, национально-романтическим взглядом на историю? Не рискуют ли при этом совсем позабыть о народном, устном творчестве, которое, несмотря ни на что, все же существовало в Швеции — и во всей Скандинавии, — как в древности, так и в средние века. Не слишком ли усердно отвергают ётский идеал отчего дома, так что уже не способны понять поэзию рун, высеченных на камне, или признать, что исландские саги — наше общее скандинавское культурное наследство, даже если оно в большинстве своем создавалось в Исландии? И не ведет ли наше углубленное изучение средневековой католической культуры к переоценке некоторых скучных педантов от Литературы, только потому, что они стояли на вершине латинского образования своего времени? Вопросы подобного рода важны не только для литературного критика, но и для историка литературы, который стремится понять смысл периодизации в своем предмете.

Что такое «древнее» и «средневековое»?

Граница между древностью и средневековьем обычно определяется введением христианства, означавшим не только смену веры, но и изменение всей общественной системы. В Швеции, как принято считать, основные перемены начались в XI веке, то есть почти на столетие позже, чем в Норвегии и Дании. Однако сам вопрос заключается в постепенном, затяжном процессе, который развивался на протяжении всего средневековья. В переходный период XI–XIV веков «древние» и «средневековые» культурные институты сосуществовали вместе, а литература в целом была окрашена обеими традициями. Это означает, что невозможно определить четкую границу между эпохами. Та литература, которая в дальнейшем будет считаться древней, имела своим истоком мир представлений и систему жанров дохристианского скандинавского общества. И большей частью она относилась к IX–XIV векам. Средневековая же литература, напротив, была порождена христианским, европейским обществом и его представлениями и относилась к 1200–1530 годам.

Дохристианское скандинавское общество лишь отчасти напоминало тот идеал, который нарисовал Гейер в «Отчем доме». Конечно же, основной его костяк составляли свободные крестьяне-бонды, но были также рабы и господа. Рабы, или трелли, выполняли тяжелую работу в усадьбе. Они не имели собственности и сами расценивались как собственность своих хозяев. К господам же относились хёвдинг, лагман (законоговоритель, судья), ярл (наместник) и король. В сравнении с простыми бондами они были крупными собственниками, а также имели больше власти на местных собраниях — тингах, где решались споры, тяжбы и политические конфликты. С другой стороны, социальное расслоение между бондами и знатью было значительно меньше, чем впоследствии в средние века. И те, и другие, в противоположность рабам, считались свободными людьми; их свобода и право собственности уважались, и они обладали правом голоса на тинге. В то время еще не было сильной королевской власти, а потому не было и государства как такового. Король осуществлял свою весьма ограниченную власть в том, что он объезжал свои земли вместе с дружиной, или хирдом. И в каждой земле, или провинции, были собственные законы и обычаи, с которыми короли были вынуждены считаться. Законы, как и религия (вера в асов) и поэтическое творчество, — принадлежали к устной традиции, с ее немногочисленными и своеобразными жанрами, лучше известными в Исландии, но в определенной мере и в Швеции тоже. Это песни Эдды, скальдическая поэзия, саги, загадки, поговорки и пр. Во всех этих жанрах мы встречаем особый язык и специфические представления, которые в целом могут трактоваться как древние, дохристианские, даже если они чаще всего смешаны с христианскими, средневековыми элементами.

Средневековое христианское общество, в сравнении с древностью, значительно более иерархично. В нем доминируют два полюса власти: король и церковь, и власти эти формируются по континентальному образцу. Король, как считалось в этом новом обществе, получал свою власть от Бога и делегировал полномочия вниз по иерархической лестнице, через посредство нового класса знати — рыцарства, или дворянства, который принимал от короля пожалованные в лен состояния, а взамен приносил клятву о верности короне. Сходным образом и епископы делегировали свои полномочия священству. Как мирская, так и духовная власть опиралась теперь на крестьян, которые все больше попадали в подчинение знати, с тех пор как был уничтожен старый институт рабства. Местные законы сводились воедино, а европейские обычаи проникали в страну через королевский двор и церковь, а затем также через города, которые частично были населены немецкими бюргерами. Из городов средневековая культура распространялась в среде крестьянства. Устная традиция уступила место письменной, которая стала играть роль посланника знати и высшего сословия. Наряду со старыми устными жанрами появились новые, относящиеся к письменности и обслуживающие интересы церкви и рыцарства: легенды о святых, проповеди, гимны, поучительные слова, рыцарский роман, рифмованная хроника. Образный язык и мир представлений в этих текстах обнаруживают латинское континентальное влияние — чаще немецкое или французское, — и они существенно отличаются от древнескандинавских поэтических средств, даже если сам мотив и отдельные фразы остаются прежними, отечественными. Так что в теории достаточно легко различить «средневековое» и «древнее» в литературе и обществе.

Но то, что легко в теории, часто бывает сложно на практике. Ни одна из двух моделей общества, представленных выше, — как древняя, так и средневековая, — не существовала в чистом виде в те периоды истории, которые мы здесь рассматриваем. Также и литературные жанры отличались взаимопроникновением, и, например, при чтении наших местных законов не всегда удается выделить, что в них происходит от древней устной традиции, а что — от средневекового римского права. Даже рунические надписи на камне не свободны от смешанных форм: древнескандинавские языческие кольца дракона и строфы из Эдды соседствуют с христианскими крестами и молитвами латинского происхождения.

Древняя литературная среда

Со строго научной точки зрения, в Швеции нет никаких данных о литературной среде в эпоху древности, за исключением немногих смутных намеков в рунических надписях. И если мы хотим понять эти намеки, нам придется обратиться к датским, норвежским и прежде всего исландским источникам, где рассказывается об искусстве скальдов, о слушании саг и о нанесении рунических надписей на гкамни у древних скандинавов. Вправе ли мы использовать посторонние источники? Что касается языка, обычаев, веры и структуры общества, то Скандинавия в древности представляла собой единое целое. Отличие лишь в том, что литературная культура — как устная, так и письменная — похоже, была выше в западной части Скандинавии, а не в Швеции. В исландских сагах земли свеев выступают почти как языческие и отсталые окраины, лишенные собственной литературной традиции. А те древние скальды, которые, как считается, находились при дворе шведских королей, все были норвежцами или исландцами.

Однако если говорить об основных условиях для литературной деятельности, то нет причин воспринимать Швецию как нечто, существенно отличающееся от остальной Скандинавии. Многочисленные устные поэтические произведения, процветавшие в Исландии и Иррвегии, фрагментарно сохранились также и в шведских рунических надписях, хотя они и редко достигают высокого уровня исландцев. Те же мифы, которые рассказываются в исландской Эдде, были скорее всего известны и в Швеции, судя по изображениям, высеченным на камнях, а также части языковых оборотов в рунических надписях. Прежде всего, мы можем утверждать, что искусство рунического письма было хорошо известно в Швеции. И что касается количества рунических надписей, то Швеция по праву занимает первое место среди других скандинавских стран.

Но литературное применение рун, несмотря ни на что, было весьма ограниченным. Само слово «руна» означало сперва «тайну»; руническое письмо было известно лишь узкому кругу посвященных и использовалось для нанесения очень коротких надписей на дереве, металле или камне; надписи эти часто имели магическое значение. В одной из песен Эдды, «Песни о Риге», написанной в XIII веке, бог Риг научил руническому письму сына хёвдинга, и тот затем стал предком первого конунга. Далее мы узнаем, что речь шла о «рунах спасения жизни» и «рунах долголетия», т.е о магических письменах, с помощью которых род конунга обрел особую жизненную силу. В другой песне Эдды, «Изречениях Высокого», сам бог Один, обучаясь искусству рун, висит на мировом ясене Иггдрасиль. Также и эти руны использовались в магических целях и были привилегией меньшинства.

Судя по исландским сагам, знание рун передавалось по наследству от отца к сыну, в определенных родах хёвдингов, которые к тому же хранили традиции отправления языческого культа и скальдического искусства. Это утверждение согласуется с самим языком древних шведских рунических надписей, который часто был намеренно темным, неясным, высокопарным, насыщенным загадками, понятными только посвященным.

После введения в Швеции христианства в XI веке рунические надписи приобретают несколько иной характер, отчасти под влиянием христианских надгробий. Они становятся типично памятными надписями, эпитафиями хевдингам и знатным бондам. Подобные камни воздвигались их ближайшими родственниками, с помощью более или менее искусного знатока рун. Подавляющее большинство шведских рунических надписей относится именно к этому периоду, а их содержание, как правило, строится по одному и тому же образцу: «Икс воздвиг этот камень в память об Игреке», — и далее сообщается о том, как умер последний и какие подвиги он успел совершить при жизни, а в конце цитируется какая-нибудь христианская формула, вроде: «Да поможет ему Бог». Некоторые из таких надписей имеют стихотворную форму, чаще всего — в виде краткого и условного памятного стиха в традиционном стиле Эдды. Прежде всего именно такие надгробные стихи позволяют нам сделать некоторые выводы о наличии поэтических жанров в устной традиции.

Руническое письмо в нашей стране продолжало существовать на протяжении многих столетий после введения христианства, хотя монументальные рунические тексты и уступили место более скромным, обычно вырезанным на дереве или различного рода утвари. В торговом местечке Лёдёсе на берегу реки Ёта-эльв, к примеру, были найдены деловые послания, написанные рунами; а в крестьянской среде еще в XIX веке использовались так называемые рунические календари. Однако все это вряд ли можно назвать «литературой».

Очевидно, что подавляющее большинство произведений древнешведского литературного творчества принадлежало к устной традиции и ныне утеряно безвозвратно. В противоположность Исландии, Швеция, похоже, после введения христианства не имела образованного слоя знати, хранящего литературные традиции и обладающего желанием и способностью закрепить древнее поэтическое творчество на письме. В письменном виде до нас дошли лишь старые законы провинций и отрывочные сведения хроникального типа о королях и исторических событиях. Объяснение этой сдержанности — вовсе не в том, что в Швеции литературный уровень был ниже, чем в Исландии, даже если так представляется на самом деле. Не менее важной причиной могло быть и то, что шведская церковь в средние века проявляла гораздо большую нетерпимость к языческой культуре, нежели исландская: в Швеции христианство утверждалось более длительное время, и шведские миссионеры выказывали больше рвения и воинственности, чем их исландские братья. Сам культурный климат в Швеции раннего средневековья не допускал поэтому мирного сосуществования между язычеством и христианством, как это было в Исландии.

Если мы хотим знать, какими качествами могла обладать среда, в которой создавалась устная литературная традиция в эпоху древности, — в том числе и в Швеции, — то об этом имеются необычайно красноречивые свидетельства, и они доступны для того, кто, несмотря ни на что, принимает в расчет исландские источники. В таких рассказах говорится, например, о скальдах, которые посещают дружину викингов-конунгов и слагают эпические песни в их честь, за что поучают в дар золотое кольцо, меч или щит. Здесь же рассказывается о сыновьях исландских бондов, которые услаждают слух знатных особ сагами и песнями о героях, пока в пиршественном зале между гостями гуляет рог с медом. Говорится здесь и о поэтах, которые владеют даром импровизации и могут сложить песнь с замысловатым стихотворным размером, чтобы только спасти свою голову от королевского гнева или заслужить особую, дорогую награду за свое скальдическое искусство.

Разумеется, большее из того, что говорится о таких скальдах и сказителях древних car, — недостоверно, а иногда это чистой воды небылицы. И тем не менее это позволяет нам сделать определенные выводы о том, как развивалась устная традиция в Норвегии и Исландии в XIII веке. Так, мы знаем, что некоторые исландские роды были хранителями скальдического искусства и что отдельные их члены путешествовали от одного королевского двора к другому по всей Скандинавии, развлекая королей и их свиту поэтической декламацией и пересказыванием прозаических саг. Мы знаем также, что эти же роды отвечали за письменную литературу того периода, — и в Исландии, и в Норвегии.

Исходя из имеющихся данных, мы в состоянии интерпретировать сохранившиеся со времен древности шведские фрагменты.

Средневековая церковь и латинская письменность

Первые книги появились в Швеции вместе с миссионерами. Еще Ансгарий, «апостол Скандинавии», согласно легенде, имел с собой множество богослужебных книг, когда он около 830 года переплыл Балтийское море, чтобы обратить в истинную веру свеев-язычников. Но к сожалению, в пути на него напали викинги, и он лишился своего ценного груза. Потребовалось не одно столетие, чтобы церковь укрепила свои позиции в нашей стране и смогла заменить руническое письмо новым, основанным на латинском алфавите, с тем чтобы переписывать рукописи или ввозить их в Швецию.

Вначале появились именно ввезенные, чужеземные богослужебные книги на латинском языке, и подобными им были старинные рукописные фрагменты, созданные в Швеции, скорее всего в конце XII века. Только с середины XIII века появляются отдельные труды на шведском языке, и уже в XIV веке возникает то, что с полным правом может быть названо шведским средневековым письменным творчеством, созданным по преимуществу на основе чужеземных образцов. Таким образом, между прибытием в Швецию первых миссионеров и появлением первых письменных памятников шведского средневековья прошло около пятисот лет!

Почему это заняло столько времени? Сопротивление язычников — лишь одна из причин, даже если языческий храм в Упсале, к праведному гневу миссионеров, и сохранял свою власть над умами еще в конце XI века. Более важной причиной явилось то, что письменные источники католической церкви существовали на латинском языке, а переписывание манускриптов было слишком дорогостоящим и книги долгое время были недоступны даже для богачей.

Точно так же и богослужение совершалось на латинском, — на этом же языке обучались книжной премудрости будущие священники: это было единственное образование, которое можно было получить, и такое положение вещей сохранялось еще и в позднее средневековье. Для жаждущего знаний клирика шведский язык был варварским, и его надо было как можно скорее забыть, чтобы выучить латынь, язык церкви и ученых людей. Кроме того, книга оставалась невероятной роскошью, ибо многие годы приходилось трудиться над ней монаху, прилежно водя гусиным пером по пергаменту, сделанному из телячьей кожи. На один экземпляр такой книги могло пойти несколько сотен телят. Переписчики прежде всего удовлетворяли потребность средневековой церкви в богослужебных книгах, псалтирях, молитвенниках, книгах для церковного пения и пр., так, чтобы служба совершалась в согласии с установленными канонами. Во вторую очередь, необходимо было снабдить священников учебниками, чтобы они научились исполнять свое служение.

Поэтому нет ничего странного в том, что письменность долгое время была уделом и привилегией маленькой группы священников и монахов, и существовала изолированно от шведской народной культуры. Разумеется, народ и церковники встречались на службе в храме, и таким образом происходило определенное взаимовлияние. Иногда в латинских текстах, написанных священниками, возникали мотивы из устной народной традиции. Еще чаще случалось обратное, когда латинские жития святых и легенды, а также евангельские притчи влияли на народную культуру средних веков и делались тем самым неотъемлемой частью устной традиции. Но в общем и целом церкви и монастыри оставались островками письменной культуры в море массовой неграмотности.

Причиной изоляции клерикальной литературы послужило еще и то, что первый монашеский орден, утвердившийся в Швеции, — цистерцианский, — относился к орденам строгого соблюдения устава и не допускал никакого мирского тщеславия, вроде занятий светской литературой. В этом отношении наши скандинавские соседи имели более благоприятные условия, чем те, которые царили в Швеции. И в Норвегии, и в Исландии, к примеру, в XII веке имелись монахи, которые пересказывали сочинения древних скальдов как на латинском, так и на скандинавском языках. А в Дании жил знаменитый историк Саксон Грамматик (умер около 1220 года), который на прекрасном латинском, заимствованном у Вергилия и других древнеримских поэтов, пересказал песни Эдды и древнескандинавские мифы. Тогда как в шведских монастырях, основанных в XII веке в Альвастре, Нюдале, Варнхеме и других местах, не предавались столь явным мирским занятиям. И пропасть между двумя культурами осгавалась непреодолимой.

Позже, в XIII веке, при крупных соборах стали открываться капитулы и кафедральные школы, и тем самым была заложена основа для высшего церковного образования. Многие из наших известных церковных деятелей этого периода учились в Париже, знакомясь там со схоластической философией и другими передовыми учениями. Новые монашеские ордена, прежде всего доминиканский, также способствовали проникновению новых веяний из Европы в Швецию и тем самым влияли на рост интеллектуальной активности среди шведских клириков. Некоторые из последних стали известны за пределами своей страны и прославились как ученые писатели для круга, читающего по латыни. Однако расстояние между народной и письменной культурой в Швеции по-прежнему оставалось большим.

Возможно, было бы целесообразно говорить о различных кругах адресатов, — так же, как делают социологи литературы в наши дни, объясняя разницу между высокой и массовой культурой в современном обществе. Высокой культуре в средние века соответствовала латинская, которую понимали в церковных кругах, в монастырях, кафедральных школах и университетах, т.е. в клерикальном кругу. К массовой в то время относилась народная культура, которая существовала в устной традиции и циркулировала в народной среде — на торжищах, на тинге и в усадьбах бондов.

Литература шведской знати

В Европе образовался мост между народной и клерикальной культурой, когда светская аристократия в XII веке начала приобщаться к книжному образованию. С этого времени сперва во Франции, а затем и в других странах расцвела куртуазная литература на национальных языках. Мотивы народных сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого стола смешивались в ней с клерикальной ученостью и стилистическими приемами латинской письменности. Соответственно в Исландии XIII века литературно образованные знатные роды занимались написанием саг, в которых древняя устная традиция сливалась с христианской средневековой литературой, порождая смешанные формы исключительной силы и образности. Здесь, как и в других странах Европы, литературная продукция порождалась взаимодействием аристократов-меценатов, переписчиков с клерикальным образованием и носителей устной традиции.

Это взаимодействие осуществлялось различными способами. Иногда инициатива исходила от аристократа, — например, он заказывал написать к какому-нибудь пышному празднеству литературное произведение. В других случаях это были бродячий певец или же клирик, которые предлагали свои услуги аристократии. В Исландии бывало так, что сами знатные люди, — как Снорри Стурлусон, состоящий в дружине норвежского короля, — писали или диктовали писцу саги из устной традиции, переправляя затем тексты другим знатным родичам.

Предпосылкой подобных процессов стало то, что в обществе имелся класс светской знати, со своими литературными интересами и достаточными ресурсами для оплаты дорогостоящего изготовления пергамента и переписывания манускриптов. Такой класс появился в Швеции лишь в XIV веке, и именно к этому периоду относится зарождение в нашей стране светской литературы.

Начиная с XIII века можно уже проследить, как старые роды лагманов, или судей, — аристократия древнего крестьянского общества, — постепенно начинают заниматься записыванием законов шведских провинций, которые до того времени существовали лишь в устной форме. В связи с этим записыванием происходила и их литературная обработка, а также приспосабливание к европейским правовым нормам, что означало на деле победу церкви и короля над раздробленным по провинциям крестьянским обществом. Законы провинций в XIV веке были заменены основным законом Магнуса Эрикссона, объединившим все королевство под единовластным правителем.

Одновременно с централизацией государства, в XIII веке возникла система ленов, породив новый тип аристократии, обязанностью которой стала защита королевской власти и сбор налогов с бондов в пользу строительства нового королевского дворца. Новая знать частично формировалась из старой аристократии бондов, частично — из немецкого и датского дворянства. К концу века при королевском дворе утвердились феодальные обычаи и расцвела куртуазная культура. Вероятно, главные изменения произошли при Вальдемаре сыне Биргера и Магнусе Амбарный Замок (время правления — 1250–1290 гг.). А обязанности и права аристократии были Сформулированы в уставе Альснё (1279 г.)

Идеалы нового класса знати можно изучить по Эриковой хронике, в которой рассказывается о рыцарских турнирах и роскошных пирах, о гостях, одетых в дорогие шелковые ткани, о развевающихся знаменах, о музыке флейт, барабанов и труб. Шведские рыцари сравниваются с благородными героями французского рыцарского романа, — с Гавьоном или Парцифалем, — и они невольно должны были следовать этим высоким образцам, давно уже принятым в среде французского и немецкого дворянства.

Именно для этого круга и писались первые шведские рыцарские поэмы, или Евфимиевы песни, — по желанию норвежской королевы Евфимии, что весьма характерно, ибо в самой Норвегии такие рыцарские песни существовали уже целое столетие. Почти вся дошедшая до нас светская литература на национальном языке, — хроники, баллады, аллегорическая поэзия, — с самого начала циркулировала в аристократической среде, даже если она в позднее средневековье и достигала горожан и крестьян. Разумеется, это не означает, что у последних не было своего творчества, но оно оставалось устным и записывалось в исключительных случаях.

Так что лишь очень маленькой группе людей были доступны письменные источники: немногие имели возможность послушать эти сочинения, а еще меньше — прочитать их. И все же именно эти люди — обитатели королевского дворца и крупных городов, а также церковная иерархия, — составляли «общественный сектор» того времени. Вместе с тем происходило формирование шведского письменного языка.

Три культуры и осень средневековья

Таким образом, нашу древнюю литературу можно разделить на три основные группы: собственно древняя, клерикальная и куртуазная. И каждая из них соответствует своей социальной среде, с различными языками, стилистикой и мировосприятием.

Однако границы между ними быстро становятся подвижными. К концу средних веков все три культуры сливаются в общую, единую культуру шведского государства с центром в столице. С завершением процесса централизации подошла к концу и эпоха средних веков: наступило новое время — Реформация.

Можно изобразить этот процесс наглядно, нанеся на карту Швеции места появления тех или иных текстов. Рунические надписи на камнях встречаются в общем-то по всей стране, хотя надо отметить, что наибольшая их концентрация обнаруживается в богатых поселениях бондов в районе озера Меларен, на Готланде и на берегах озера Вэттерн. В особенности ранние рунические надписи в большом количестве встречаются вокруг озера Меларен, т.е в центре исконных земель королей свеев.

Клерикальная литература создавалась прежде всего в церковных епархиях — Упсале, Стренгнесе, Линчепинге и Скаре, — а также в немногочисленных монастырях, из которых наиболее влиятельным к концу средневековья оказывается Вадстена. Все эти центры церковной книжной премудрости расположены вблизи от старых мест, где находились камни с руническими письменами, однако воздействие монастырей на крестьянскую культуру было весьма ограниченным. И напротив, устанавливались связи с иноземными монастырями и центрами науки — к примеру, с датским епископским городом Лундом.

Неясно, где создавалась куртуазная поэзия на национальном языке, но читатели ее находились, конечно же, во дворцах королевства, т.е. вблизи от так называемой «эриксгаты», — главного маршрута короля, когда тот отправлялся в поездку по стране. Культурное влияние шло из Норвегии, Дании и Германии, и вероятно, иногда посредниками в этом взаимодействии оказывались королевские дворцы в приграничных землях — к примеру, норвежский Бохус или датский Варберг.

В период Унии XV века, когда Швеция, Норвегия и Дания объединились под властью датской короны, — шведская литературная продукция сосредоточилась в двух главных местах — Вадстене и Стокгольме. Отсюда велась шведская пропаганда против датчан, и адресатом ее были не только дворянство и церковники, но также и горожане и крестьяне на протяжении того времени, пока по всей стране кипели страсти вокруг Унии. Это означало, что литература — как клерикальная, так и куртуазная, — была подчинена политическим интересам. Язык и стиль нарочно упрощались, чтобы можно было достичь желаемого результата в той среде, к которой эта литература обращалась. Произведения стали народными, но уровень их понизился.

В XVI веке при Густаве Васе развитие в этом направлении завершилось. Вся литературная продукция сосредоточилась теперь в Стокгольме, под властью короля, а старая клерикальная и куртуазная литература иссякает. Осень средневековья постепенно сменяется зимой, которая менее всего благоприятна для процветания поэзии.

Конец средневековья означал, что в Швеции возникла единая для всего государства литература, вместо двух или трех прежних. Централизация государственной власти послужила основой для литературного расцвета в период шведского великодержавия в XVII веке. Но она же породила и националистическую концепцию истории, согласно которой средние века представлялись мрачными, а древность — светлой. Миф об отчем доме мешал нам увидеть истинное значение древних текстов. А стремление нашего времени развенчивать старые мифы усложнило ситуацию еще больше.

Постичь средневековое художественное творчество — все равно что изучать так называемый палимпсест, рукопись на пергаменте, где поверх старого текста писался новый. Взгляд иногда тщетно скользит по нему в поисках соскобленного фрагмента. Но подчас внезапно, из темноты проступает местами старый текст. Словно в ночном небе зажигаются звезды.

Тексты родового общества (IX–XIV века)

Литературные жанры в эпоху древности в двух основных моментах несли на себе отпечаток родового общества. Во-первых, они часто передавались из уст в уста, составляя традицию данного рода. Во-вторых, они повествовали о жизни рода, об отношениях между соперничающими родами и т.п.

Эти особенности проявляются наиболее ярко, когда речь заходит о таком жанре, как исландская родовая сага, в которой сообщаются подробные сведения из истории родов. Кроме того, песни Эдды и скальдическая поэзия также отражают это родовое сознание, описывая конфликты родового общества.

Саги, песни Эдды, поэзия скальдов — таким образом, мы перечислили три главных жанра древнескандинавской поэтики. Первый — жанр сугубо эпический: прозаические саги спокойно и неторопливо повествуют о событиях прошлого. Второй относится к жанру эпическо-драматическому, с элементами дидактики: в поэтических сценах наглядно предстают мифы о богах и их поучения, жизнь легендарных героев. Третий жанр — лирический, который в усложненной поэтической форме прославляет события современности.

Каждый из этих основных жанров имеет свою особую нишу и систему правил. Они известны нам прежде всего по исландской литературе, но также и по немногочисленным текстам шведской литературы, главным образом по руническим надписям.

Прежде чем мы перейдем к этим трем жанрам, нам необходимо упомянуть и малые, вроде бы незначительные явления в древнескандинавской жанровой системе, — поэтические речевые обороты, пословицы, загадки и пр. Начав с таких простейших формул, мы легче сможем понять, как строятся более крупные и сложные жанры. Имеет смысл изучить сперва кирпичики, чтобы затем постичь, как из них складывается поэтика устной культуры. В данной традиции творческий процесс происходит путем сочинения или составления комбинаций из устойчивых формул, по определенным правилам.

Есть и другой повод начать изучение именно с малых и на первый взгляд ничтожных речевых оборотов, которые выступали не только в больших поэтических произведениях, но и в обиходной речи. Ибо таким образом мы сможем представить себе и тот коммуникационный процесса повседневной жизни, благодаря которому изначально передавались произведения устного народного творчества.

Формула

Древнескандинавское творчество основывалось на аллитерационных формулах в стиле следующей:

Скот мрет,
Сродник мрет.

Эти строки составляют один стих, включающий в себя четыре ударных слога с короткой цезурой в середине, между строками. По обе стороны цезуры находится ударный слог с аллитерацией, — в данном случае на букву «с». В целом вся формула производит впечатление краткой пословицы, которая успешно могла использоваться в разговоре о смерти и бренности всего земного. Между «скотом» и «сродником» нет сколь-нибудь существенной разницы, — во всяком случае тогда, когда речь заходит о жизни и смерти. Формулы, или речевые обороты, подобного типа сохраняются в языке крестьян с эпохи древности и до наших дней.

Но подобная же формула может сложиться в краткую дидактическую строфу, так называемую «лаусавису». И в лучшем случае результат будет следующим:

Скот мрет,
Сродник мрет,
Однажды и ты умрешь,
Одно знаю,
Что не умрет —
Суд над умершим.

Эта строфа может рассматриваться как краткое стихотворение в размере Эдды «льодахаттр», который часто использовался именно в дидактической поэзии. Строки 1–2 и 4–5 в подобной строфе похожи на «основную формулу», т.е. они содержат по два ударных слога и цезуру, в то время как число безударных слогов может варьироваться. Строки 3 и 6 — иные по характеру: в них — по три ударных слога. Подобная строфа прекрасно подходит для насыщенного эллиптического речевого оборота, который в устной форме придает вес и значительность тому, кто его произносит, — например, хёвдинг, выступающий на тинге перед бондами.

Такая же строфа может стать элементом в эпическо-драматическом жанре. Эти слова могут быть приписаны самому Одину и выступать частью торжественного монолога, как в «Изречениях Высокого», который бог произносит в Валхалле перед другими богами. Именно в такой форме текст сохранился для потомков. Но это вовсе не означает, что он существовал лишь в одном варианте. Как кирпичики составляют разные здания, так и поэтические формулы и строфы могут складываться в различные образы устного творчества.

Значение таких формул и их социальная функция в устной литературной традиции впервые были выявлены в последние годы, прежде всего благодаря изучению эпической песенной традиции в Югославии. Было доказано, что сказитель часто импровизировал текст в самом процессе исполнения, используя при этом запас готовых поэтических формул и составляя из них более крупные тематические блоки, которые, в свою очередь, тоже были более или менее устойчивыми: к примеру, представление героя, описание битвы или морского похода, традиционное раздумье над властью любви, над быстротечностью жизни и т.п. Такие тематические единицы могли затем складываться в более крупные, стереотипные описания событий, также закрепленные традицией: например, борьба героя за освобождение своей возлюбленной от власти злых сил и пр. А многие подобные описания в конечном итоге, посредством стандартных поэтических формул, вплетались в большую эпическую композицию, которая могла исполняться на протяжении нескольких часов.

В древнескандинавской традиции поэтическая композиция импровизировалась лишь в исключительных случаях. Скандинавы, еще больше, чем югославы, использовали и ценили краткую выразительную формулу, насыщенную содержанием, которая могла запечатлеться в памяти слушателей в качестве пословицы. Сочинение таких лаконичных формул требовало длительного обдумывания, и потому почти исключало саму возможность импровизации. Но и в Скандинавии тоже древние скальды умели искусно обращаться с формулами и устойчивыми элементами композиции.

Кеннинги

Самой характерной формулой в языке скальдической поэзии являются так называемые кеннинги. Это описательное поэтическое выражение, состоящее по меньшей мере из двух существительных: например, «сын Одина» вместо Тора, «податель золота» вместо короля.

Большинство кеннингов метафоричны, — к примеру, «конь моря» вместо корабля. Некоторые заключают в себе ссылку на определенные мифы: к примеру, «ложе Фафнира» вместо золота (Фафнир — это дракон, который лежал на сокровищах, охраняя их, и поэтому золото могло называться ложем этого чудовища; однако выражение в целом, разумеется, непонятно для тех, кто не знает мифа). Так, чтобы понимать язык скальдов, необходимо знать мифологию.

Кеннинги могли выстраиваться таким образом, что включали в себя три, четыре или более элементов. «Податель ложа Фафнира» в таком случае будет опять-таки король, а «укротитель морского коня» — викинг. И чем длиннее кеннинг, тем более он недоступен для понимания непосвященных. Часто в этом-то и состояла главная цель. Язык поэтов-скальдов был тайным, исполненным загадок, которые были способны разгадать только самые мудрые и почитаемые члены родового общества, т.е. хёвдинги или сами же скальды.

В песнях Эдды кеннинги используются весьма умеренно, главным образом в качестве устойчивых выражений, характеризующих основных богов и героев («сын Одина», «вождь готов» и др.). В поздней скальдической поэзии кеннинги встречаются гораздо чаще: они становятся усложненными, насыщенными вычурными трех — или четырехчленными метафорами, скрытыми намеками на малоизвестные мифы и т.п. Можно даже сказать, что здесь кеннинги из обычной поэтической формулы превращаются в настоящую загадку.

Наряду с кеннингами известны и так называемые хейти, т.е. поэтические названия, заменяющие одно существительное другим: например, «невеста» или «жена» вместо женщины, «огонь» вместо меча.

Камень из Река

Возле церкви в местечке Рек, в провинции Эстергётланд, стоит большой камень с рунами, датируемый IX веком. Руны покрывают его с обеих сторон. Эти надписи не только самые древние, но и наиболее примечательные из всех литературных текстов, сохранившихся в Швеции от эпохи древности. Содержание их таинственно темное, оно выражено усложненным, запутанным скальдическим языком, который на протяжении столетий ставит ученых в тупик. То, что все-таки удалось расшифровать, служит примером таких поэтических приемов и намеков на древние мифы, которые нам известны по исландской литературе XIII века, как, например, по книге о скальдическом искусстве Снорри Стурлусона, которую принято называть «Младшей Эддой»(около 1230 года). И камень из Река наглядно свидетельствует о том, что это искусство культивировалось также и в Швеции IX века!

Надпись начинается с торжественного посвящения, свойственного сходным руническим надписям на других камнях: «О Вемуде говорят эти руны. Варин сложил их в честь павшего сына». А затем следуют две загадки, сопровождаемые поэтической строфой в размере Эдды «форнюрдислаг»:

Скажи, память, какой добычи было две,
которую двенадцать раз на поле брани добывали,
и обе брались вместе, от человека к человеку.
Скажи еще, кто в девяти коленах
лишился жизни у остготов
и до сих пор все первый в битве.
Тьодрик правил,
смелый в бою,
кормчий воинов
в море готов.
Ныне сидит он,
держа свой щит,
на готском коне,
вождь мерингов.

Слово «память» и у скальдов, и в Эдде Снорри Стурлусона означало как «память скальдов», так и «человеческую память». Игра же словами состояла в том, что многие загадки, связанные с одним и тем же мифом или легендой, объединялись и затем в стихотворной форме разгадывались. В данном случае, похоже, загадки содержат намек на Тьодрика, т.е. Теодериха Великого, знаменитого вождя остготов (около 450–526 гг.). В древнегерманской традиции он часто именуется Тьодриком или Дидрихом Бернским. О нем, в частности, рассказывается, что он владел «крепостью мерингов», — что это были за меринги, неизвестно, но этот народ в сагах упоминается в связи с Теодерихом. Рассказывается также, что он владел множеством сокровищ, захваченных в битвах с другими великими героями, а после его смерти его увековечили в образе известной конной статуи, которая стояла в Аахене во времена самого камня из Река. Скорее всего, подразумеваются именно эти события, но что было известно о них на самом деле в Эстергётланде в IX веке, — мы не знаем. Текст на камне адресован читателю, который знает гораздо больше нас о легенде о Теодерихе Великом и ее значении в той надписи на камне, которую сделал Варин в честь своего сына. Сама загадочность придает поэтический блеск кеннингам вроде «море готов» или сведениям о добычах, которые двенадцать раз захвачены в сражениях.

Чтобы скрыть истинное содержание текста, в этой надписи используются также различные шифры. Исследователи рун смогли разгадать код, но в результате получили лишь новый текст, составленный в еще более сложном и зашифрованном виде. Какие мифы и легенды имеются здесь в виду?

Посредством параллелей с древнеисландской поэзией мы иногда можем прояснить содержание таких кеннингов, как «конь Гунн» в главной фразе: «Скажи на двенадцатый раз, где Гуннов конь пасется на поле, меж двадцати павших конунгов». Ибо Гунн — это имя валькирии, а валькирии ездили верхом на волках, и поэтому именно волк нашел богатую добычу — двадцать павших на поле брани. Но кто эти двадцать убитых конунгов? И почему говорится — «в двенадцатый раз», когда мы ничего не знаем об «одиннадцатом» или «десятом»? И здесь создатель этой рунической надписи окончательно сбивает нас с толку.

Есть два основных мнения о камне из Река, его назначении и цели. Согласно первому, речь идет о магическом тексте, который предназначался для совершения мести или какого-то возмездия за смерть Вемуда. Согласно второму, это самая обычная памятная надпись, а намеки на различные мифы и легенды в ней заставляют читателя вспомнить о величии этого рода. Возможно, оба мнения заключают в себе долю истины. И совершенно определенно, что этот текст обращен не ко всякому, а только к немногим посвященным. Поскольку камень из Река больше напоминает модернистскую поэзию, нежели некролог.

Отмагических рун — к памятным надписям

В наших древних рунических надписях всегда подчеркивается их загадочность, таинственность. На камне из Спарлёсы, в провинции Вестергётланд (около IX века) таким же образом характеризуются сами руны — причем в необычайно сложной, почти недоступной для истолкования поэтической надписи, — как «происходящие от сил». Руны имели магическое значение, но необязательно в узком смысле магических знаков (чтобы одолеть врагов, вступить в контакт с умершими и пр.); в более широком, метафорическом смысле они представляли собой волшебную систему знаков, возвышающуюся над повседневным языком. Удивительно поэтично звучит самая древняя наша надпись, построенная по принципу аллитерации и сделанная на брактеакте из Чюркё, т.е. на золотом украшении V века:

Руны высек
на зерне заморском
Хельдар
для Кунимунда.

Здесь «зерно заморское» — скорее всего поэтическое описание самого украшения и указывает либо на его ценность и великолепие, либо на его магическую силу как амулета. Еще более впечатляет своим модернистским звучанием заклинание в рунах на медной шкатулке из Сигтуны (первая половина XI века):

Птица кормится разбойником,
Я вижу, как раздуло кукушку трупа.

Образность этих строк основана на принятом в скальдической поэзии представлении о том, что павший в бою становится добычей воронов и волков (ср. строки на камне из Река о «Гунновом коне», который рыщет в поисках пищи на поле брани). В данном случае создатель рун предсказывает, что тот, кто посмеет украсть медную шкатулку, будет убит, и птица, или «кукушка трупа», — типичный кеннинг для ворона, — раздуется от обильной пищи. Высокопарность этого проклятия подчеркивается не только метафоричностью и аллитерацией, но и так называемыми «хендингами», т.е. звуковыми эффектами в скальдической поэзии, которые родственны рифме. Стихотворный размер в этом случае очень типичен для древнеисландской скальдической поэзии и называется «дротткветт», или «королевская песнь».

На камне из Карлеви, на острове Эланд (около XI века) есть целая строфа, написанная тем же стихотворным размером и высеченная в память о датском хёвдинге викингов, Сиббе, который был погребен на Эланде:

Скрыт тот под землей, кто — и многие знают об этом, —
подвиги совершал, древо богини битв, под могильным курганом.
Никто справедливее Одина колесницы,
Властнее на просторах морских конунгов
не будет царить на суше в Дании.

Таинственная форма скрывает на самом деле довольно простое содержание. «Древо богини битв» и «колесница Одина» — это обычные кеннинги, восхваляющие столь прославленного воителя, как в данном случае Сиббе. В первой части строфы, таким образом, говорится, что под могильным курганом лежит воистину великий воин. Во второй же ее части мы узнаем, что этот воин сражался на «просторах морских конунгов», т.е. на море, и вместе с тем имел владения на суше в Дании. Усложненность строфы проистекает из чисто языковых изысков. Слово «draugr» в подлиннике, например, служит типичным в скальдической поэзии каламбуром, так как оно может означать не только «древо», но и «привидение», «призрака». Смысл в том, чтобы читатель надписи поразмышлял над более глубоким подтекстом и намеками. Но для того, кто владеет языком скальдов, этот текст не содержит ничего загадочного. Магические руны превратились в обычные эпитафии, риторические обороты хвалебной речи, сложные по форме, но не столь глубокие по смыслу. Не только рамки жанра эпитафии, но и стихотворный размер «дротткветт» стал ограничивать поэтическое творчество. Оно превратилось в головоломку, и главной его задачей стало сложить в одно целое разнородные кусочки традиционных формул.

Рунические стихотворения в стиле Эдды

Многие памятные надписи, особенно поздние, относящиеся к XI веку, отличаются более простым языком. Их поэтичность чаще всего обусловлена эпическим стилем Эдды: в них стало меньше метафор, да и те используются лишь для того, чтобы подчеркнуть величие павшего героя или прославить его качества как хёвдинга. Показательна в этом отношении торжественная надпись на камне из Грипсхольма, в провинции Сёдерманланд, высеченная в честь Харальда, сына Толы, — одного из многих других викингов, которые погибли на востоке во время похода Ингвара Путешественника, около 1040 года:

Они плыли
за золотом,
на востоке
кормили орла.
Погибли на юге,
в Серкланде.

Единственная метафора строфы — «орел», который заменил здесь «ворона» как птицу смерти. «Кормить орла» означает убивать людей в бою. И едва читатель разгадывает эту простую загадку, как становится ясной трехчленная симметрия текста: плыть, убивать, погибнуть. Лаконичное определение жизни викинга. А географические указания делают путешествие по жизни также и странствием по свету. Викинги отплыли из родного Сёдерманланда, держали курс на восток, а окончили свой путь в Серкланде, — стране арабов-сарацин, на южной оконечности земли, согласно древней картине мира, — таков был конец пути для многих викингов и крестоносцев. Однако этот мотив не развивается в романтическую сагу о героях. Сам героический дух едва угадывается в деловитой констатации заключительной строки.

Существует целый ряд других камней той же эпохи; надписи на них в схожих поэтических формулах прославляют участников похода Ингвара, — как, например, на камне из Тюстберги, воздвигнутом в честь Хольмстена и его сына Родгера:

Долго он был
на западе.
Пали они на востоке
с Ингваром.

Поэтический эффект достигается здесь простым контрастом: долгое пребывание на западе — и внезапная смерть на востоке. Подразумевается, что читатель сможет увязать указание на концы света с представлением о героической жизни викинга. Заключительные слова — «с Ингваром», — которые встречаются на многих камнях, также предполагают, что тогда были известны сказания о великом викингском походе на восток под предводительством этого самого Ингвара.

Подобное сказание, «Сага об Ингваре Путешественнике», сохранилось в Исландии и в своем раннем варианте было скорее всего записано в конце XII века, на основе устной традиции, бытующей в районе озера Меларен. В самой саге говорится о том, что исландский священник Ислейв слышал эту историю от торговца, который, в свою очередь, услышал ее «в дружине конунга свеев». Это фантастическая небылица о крещеных шведских героях, которые отправились на восток, на Русь, а затем по русским рекам доплыли до Византии. С помощью Бога и оружия они побеждают в пути страшных кровожадных драконов, волхвов-язычников, обольстительных женщин. Многие из героев погибли, добыв себе в бою честь и золото, а некоторые вернулись в Скандинавию и смогли поведать другим обо всех совершенных подвигах. Историки, естественно, не питают доверия к этой саге и исходят из того, что она представляет собой позднюю исландскую версию, которая искажает подлинные исторические события. Однако шведские скальды, которые в XI веке сочиняли рунические стихи в честь похода Ингвара, скорее всего, охотно верили во все эти выдумки. И тогда становится понятно, почему надписи на камнях об Ингваре имеют столь ярко выраженный мифическо-героический характер.

В более обыденных выражениях восхваляют рунические надписи тех хёвдингов, которые правили дома, в своих усадьбах: «добрый и радушный» (т.е. не скупится на угощение) — такова частая формула, которая также используется в исландской Эдде («Изречения Высокого»). «Красноречивый» — таков другой типичный эпитет хёвдингов, известный как в Швеции, так и в Исландии. И лишь в исключительных случаях в этих памятных надписях встречаются формулы явно мифического характера, как, например, такая, высеченная особыми рунами Хельсинге на камне в Скарпокере, в провинции Сёдерманланд (XI век):

Земля разверзнется,
И сверху — небо.

Вероятно, создатель этой рунической надписи хотел сказать своей поэтической формулой, что произойдет гибель мира, Рагнарёк, прежде чем родится хёвдинг, который сумеет сравниться с тем, в честь которого поставлен этот камень. Подобные формулы часто попадаются в древнеисландской поэзии, и кроме того, в древнеанглийских и древнегерманских текстах. Аллитерация в подлиннике имеет выраженный религиозно-мифологический характер; она почти всегда выступает приметой стиля, когда речь идет о сотворении мира или его гибели,— например, в начале грандиозного введения в Эдду — «Волуспе», или «Прорицании провидицы»:

В древние времена,
Когда не было ничего,
Не было песка или моря,
Или прохладных волн,
Не было земли,
Не было неба над ней,
Была только бездна,
И никакой травы.

Как объяснить, что одинаковые поэтические формулы, используемые в шведских рунических надписях, встречаются также в Эдде или древних германских текстах, написанных подчас за сотни миль от Швеции или даже в другую эпоху? Вряд ли вопрос заключается в «литературном влиянии», — как его понимают в наши дни. Вместо этого следует предположить, что скальды на всем скандинавско-германском культурном пространстве в течение многих веков использовали общий запас поэтических формул и мотивов. В древности этот запас имел мощный мифологический заряд, и его хранили как священное наследие в устной традиции. И только в более позднее время, особенно после введения христианства, эти формулы были «разряжены» и превратились в литературные штампы.

Повествовательная проза

В Норвегии и особенно в Исландии в период 1200–1350 гг. создавалась такая повествовательная проза, которая не имела себе подобия ни у одного другого народа той же эпохи. Записывание саг основывалось отчасти на древнескандинавской традиции, и задача заключается в том, чтобы отыскать следы этой же традиции и в Швеции. Но все будет зависеть от того, что мы понимаем под словом «сага». Существовали многие типы саг (а само слово означает просто «сказание», «повествование», но ничего не говорит о повествовательном искусстве).

Наиболее известны так называемые родовые саги, или саги об исландцах, которые в духе строгой лаконичной прозы повествуют о распрях между родами исландских бондов в эпоху викингов. Жанр этот известен нам по Исландии, однако содержащиеся в сагах подробные сведения о различных спорах и тяжбах имеют точки соприкосновения с повествовательными элементами в законах шведских провинций.

В том же деловитом стиле написано и большинство королевских саг, которые в основном рассказывают об истории норвежских конунгов в IX–XIV века. Они писались и в Норвегии, и в Исландии, и самой знаменитой из них является «Хеймскрингла», или «Круг земной» исландца Снорри Стурлусона (около 1230 — 40 гг.). Жизнеописания конунгов отчасти строятся на основе устных сказаний, отчасти — поэзии скальдов, которая изначально сочинялась в честь упомянутых конунгов.

Кроме того, в прозе можно заметить влияние историографии латинского средневековья и легенд о святых. В Швеции единственным примером этого рода был лаконичный перечень шведских королей, от Улофа Шётконунга до Йона сына Сверкера, сохранившийся как приложение к старшему вестгётскому закону.

Более фантастическими по стилю и содержанию были героико-мифологические саги, или лживые, как принято их называть; они повествуют о далеких туманных временах, и действие их часто происходит в экзотической среде, с участием сверхъестественных сил. Большинство сохранившихся саг этого типа были написаны в Исландии примерно после 1280 года, но материал в них был гораздо более древний, частично совпадающий с Эддой и германским героическим эпосом. В устной форме этот жанр был наверняка известен во всей Скандинавии. В частности, мотивы лживых саг встречаются на камнях с изображениями и руническими надписями. Многие из сказаний, вместе с песнями Эдды, были также переведены на латинский язык около 1200 года датским историком Саксоном Грамматиком (умер около 1220 года). Существуют даже доказательства того, что и в Швеции эти фантастические саги относились к излюбленному жанру.

Фантастической была и упоминаемая выше «Сага об Ингваре Путешественнике», хотя она и основывалась на исторических событиях относительно позднего времени (XI век). На шведском материале основаны также отчасти «Сага о Хервёр», «Сага об Одде Стреле» и «Сага о Гаутреке» и, кроме того, различные сказания о так называемой битве в Бровалле, которая в древние мифические времена якобы произошла на поле Броваллы, в провинции Эстергётланд, между датским королем Харальдом Боезубом и шведским королем Сигурдом Кольцо. Действие этих прозаических текстов большей частью происходит в Швеции, и многие из героев — шведы. Но иногда встречаются среди них норвежцы, датчане или исландцы, которые по тем или иным причинам оказались в Швеции. А потому нельзя исключать возможность того, что истории эти сложились в западно-скандинавской среде, где имелись лишь спорадические контакты с самой Швецией. Очевидно, что в Норвегии и Исландии древнюю Швецию воспринимали как некую мифическую страну, где может произойти все, что угодно. Может, именно поэтому, — а вовсе не на основе подлинной шведской повествовательной традиции, — фантастические саги столь часто изображают свеев и ётов.

Один из примеров тому состоит в следующем. Романтики XIX века очень любили сказание о Яльмаре Великодушном и Ингеборг, которое передается и в «Саге о Хервёр», и в «Саге об Одде Стреле». Яльмар был известным воителем в дружине конунга свеев и влюбился в конунгову дочь Ингеборг. Чтобы получить свою возлюбленную в жены, он должен был вместе со своим братом по оружию Оддом Стрелой победить в битве на датском острове Самсё двенадцать свирепых берсерков, сыновей Арнгрима. В той битве пали все, кроме Одда Стрелы, который приносит последний привет от умирающего Яльмара Ингеборг: эти прощальные слова превращаются в поэтический монолог в стиле Эдды. Он напоминает очень старый жанр плача, который составлял ядро устной традиции о двух влюбленных. И когда Одд Стрела приходит с посланием к Ингеборг, у той разрывается сердце, и она умирает.

Хотя влюбленные в этом сказании и шведы, сама сага, скорее всего, родилась в западной части Скандинавии. Ее главный герой Одд Стрела — норвежец, лишь случайно оказавшийся в Швеции. А решающая битва происходит на датской земле — на острове в фарватере к северу от пролива Большой Бельт. Значит, географически текст ориентирован на Норвегию и Данию, а Швеция принадлежит к экзотической окраине. И лишь в XIX веке Яльмар и Ингеборг стали героями нашего, шведского, культурного наследия.

Более близка к шведской или, скорее ётской, основе «Сага о Гаутреке», записанная в Исландии в XIV веке. Действие ее происходит в древнем Вестергётланде, населенном язычниками. Среди их странных обычаев был и такой: люди бросались с так называемого «родового утеса», чтобы свести счеты с жизнью. Можно, конечно, заподозрить, что и в этом случае сказание окрашено норвежско-исландскими предрассудками в отношении Швеции как страны варварства и первобытной дикости. Однако уже в XVII веке шведские исследователи эпохи древности смогли уточнить, что события саги, и в частности, обычай бросаться с утеса, — относятся к народной традиции западных ётов. Таким образом, этот поздний и явно эпигонский прозаический текст приобрел значение первой исландской саги, напечатанной в Швеции (1664 г.).

Сага о гутах и вестгётские хроники

Если Готланд можно считать частью древней Швеции, — что является спорным вопросом, ибо остров имел независимое положение, — то мы можем, несмотря ни на что, похвастаться хотя бы одной истинно шведской сагой, а именно «Сагой о гутах». Это мифическое сказание о происхождении острова Готланд и о его древней истории, сохранившееся в качестве приложения к гутскому закону. Оба этих текста записаны, скорее всего, в первой половине XIII века. Сага начинается многообещающе: «Сперва Готланд был открыт человеком по имени Чельвар. Тогда остров был заколдован и исчезал в море днем, а ночью снова всплывал на поверхность. Но тот человек первым принес на остров огонь, и с тех пор Готланд больше не тонул».

Мифы об открытии новых земель в этом стиле есть и в древнеисландской литературе, но ни один из них не насыщен такой богатой фантазией. Далее сага о гутах содержит многие известные сказочные мотивы, — в частности, описание похода на восток, сходное с «Сагой об Ингваре Путешественнике». Есть здесь и пророческое видение битвы, которое, как обычно, создает роковую атмосферу вокруг содержания саг. Праматерь гутов, Виташерна, Белая Звезда, грезит и видит, будто три змея свернулись у нее на груди, а потом исчезли. Видение истолковывается ее мужем Хавде в своеобразной поэтической строфе, которая явно происходит от устной традиции:

Все связано кольцами.
Будет обжита эта земля,
и родится у нас три сына.

Метафорические кольца — это, конечно же, толстые обручья, браслеты, обычные для эпохи викингов; они могли иметь форму свернувшихся змей и часто использовались как платежное средство или как ценный дар воину. В языке скальдов и «кольцо», и «змей» относились к сфере героического: они символизировали мужскую честь, богатство и власть.

В строфе говорится о том, что Виташерна родит трех сыновей, которые разделят между собой Готланд. Это же встречается и в самой саге, а раздел Готланда, как утверждается, послужил основой тех территориальных границ, которые все еще существуют на острове. Типично для древнего мифа то, что таким способом узаконивались новые отношения: в начале им придавалась видимость мистического и сверхъестественного.

Если начало саги, как представляется, основано на древней народной традиции, то ее следующие главы носят отпечаток ученых построений христианского средневековья. В них говорится о христианизации Готланда, о том, как на острове появился епископ и какие обязанности он имел. В заключение упоминается о долге гутов ходить в викингские походы и платить налоги конунгу свеев. Конкретика саги сменяется абстрактным, юридическим языком, который обнаруживает латинское влияние.

Объединение повествовательной прозы с текстами законов происходило не только в случае с исландскими родовыми сагами, но и в древнешведской литературе. Другой пример этому — так называемые вестгётские хроники, написанные около 1250 года и сохранившиеся в качестве приложения к старшему закону провинции Вестергётланд. Они содержат в себе краткие характеристики, иногда переходящие в панегирики и рисующие портреты христианских королей Швеции начиная с Улофа Шётконунга, а также епископов Скары и лагманов (судей) Вестергётланда. Формулировки напоминают иногда руническую поэзию и эпические песни в стиле «Перечня Инглингов». Поэтому высказывалось предположение, что по крайней мере хроника лагманов — наиболее поэтическая по стилю,— основана на устной традиции. На это, с другой стороны, возражают, что некоторые формулировки в наиболее обстоятельных фрагментах, как, например, выражение «отец отечества» в портрете лагмана Карле из Эдсверы,— скорее заимствованы из латинской риторики. Здесь, как и в саге о гутах, наиболее правильный путь — это воспринимать тексты как результат взаимовлияния устной традиции и книжной письменности. Выразительно звучат лаконичные характеристики ранних лагманов и королей, — к примеру, короля Эмунда Старого: «Не скупится на наказание — сжигать дома и людей». Вполне можно предположить, что подобные формулы заимствовались из устной традиции, а вовсе не обязательно брались из какой-нибудь родовой саги. И совершенно естественно, когда устные традиции воплощались в письменной хронике, клирик, водя пером по пергаменту, тщательно прописывал портреты тех королей и лагманов, которые особенно потрудились во славу Бога и Церкви, как, например, король-мученик Эрик Святой. Таким образом, объясняется своеобразное смешение древнескандинавского и церковного словоупотребления, встречающееся в текстах хроник.

Законы провинций

Лишь в одной-единственной сфере древнескандинавской литературы Швеция затмила Норвегию, Данию и Исландию: в составлении текстов законов. Древнешведские законы провинций, с художественной точки зрения, исключительны по своему богатству, обилию запоминающихся сентенций и поэтических описаний судебных дел. Только в этой ограниченной области языковые традиции родового общества сознательно культивировались в эпоху католического средневековья. Так происходило потому, что лагманы были единственными грамотными носителями традиции и обладали достаточной властью, чтобы в письменных источниках утвердить свою культурную независимость как от церкви, так и от короля.

Не следует однако думать, что законы провинций непосредственно отражают древнее общество и его устные традиции. Содержание законов, передававшееся в устной форме в древнескандинавском обществе, во время записи в XIII–XIV веках подверглось основательной переработке, в соответствии с римским и обычным правом. Тем самым законы общества бондов были подчинены интересам церкви и короны. Запись провинциальных законов на самом деле явилась первым шагом на пути к централизации власти и объединению земель, и процесс этот завершился тем, что в XIV веке мы получили один закон на всю страну — первую шведскую конституцию, или основной закон Магнуса Эрикссона (около 1350 года).

В древних текстах законов можно выявить различные слои: одни — более старые, другие — появились незадолго до записи или в связи с ней. Те определения, которые касаются церкви и королевской власти, относятся к позднему времени, и это заметно по влиянию латыни на их язык. Тогда как отдельные разделы, регламентирующие внутренние дела местных обществ, на самом деле очень древние, и их формулировки указывают на родовую традицию. Хотя иногда это может оказаться обманчивым, ибо зависело от сознательного стремления подкрепить новые законы ссылкой на древние обычаи. Более точная датировка происхождения тех или иных разделов в законах, как правило, не представляется возможной.

Язык законов

Стиль древнескандинавских законов отличается прежде всего своей эпической конкретностью. Вместо того, чтобы предписывать общее и абстрактно сформулированное правило, — как обычно делается в большинстве современных и даже средневековых законов, — наши провинциальные законы повествуют о возможных прецедентах, которые и фигурируют впоследствии в качестве образцов. Случай обычно описывается лаконичными предложениями в настоящем времени, часто начинающимися со слова «ныне» и украшенными аллитерацией и другими поэтическими средствами выражения, с тем чтобы облегчить запоминание самого закона. Например:

Ныне едет человек по дороге
и видит: лежит перед ним труп.
Он должен вернуться назад
и сказать в ближайшем селении:
«Я нашел нечто.
Там, на дороге, лежит труп.
И неизвестно, как умер тот человек».

Только гораздо позднее, в эпоху средневековья, стало традицией, следуя латинским образцам, писать тексты законов в абстрактной форме условного наклонения, вроде: «Если кто-то нашел труп, он должен заявить…» и пр. Но такой способ формулировать правила, обычный для нас, был совершенно чужд древнескандинавскому мышлению.

Люди мыслили не параграфами, а сходными, конкретными случаями из судебной практики, которые возникали в их сознании как серия образных ситуаций. История о человеке, нашедшем труп, развивается в миниатюрную кинодраму:

И спросили люди в селении:
«Кто же убийца, как не ты?»

В дальнейшем вопрос заключался в том, чтобы сделать наглядными ситуации, которые могут возникнуть, но сам диалог и конкретные детали заставляют современного читателя переживать текст закона как повествование о чем-то, что уже произошло. В еще большей степени это касается часто цитируемого примера из закона провинции Даларна, — о нанесении человеку телесных повреждений домашними животными:

Многое может причинить вред.
Даже петух способен убить человека.
Висит на стене топор,
Петух взлетел и сел на него,
Топор упал и вонзился в живот человеку,
И человек тот умер от раны.

Здесь описывается исключительный случай, который вряд ли происходил в действительности более одного раза. Но именно поэтому он может служить прецедентом, когда необходимо было определить меру ответственности владельцев домашних животных в более «нормальном» причинении вреда: если бодался бык, лягался конь, кусалась собака и пр. Однако история о петухе, благодаря ее особенному стилевому характеру, легко отпечатывалась в памяти как поговорка. Можно даже задаться вопросом, не являлись ли законы и пословицы одним и тем же жанром в древнескандинавской традиции: во всяком случае, они близки друг к другу. Стиль пословиц преобладает и в таких определениях, как это, из старшего вестготского закона:

Тот владеет зайцем, кто схватил его.
Тот владеет лисом, кто поднял его.
Тот владеет волком, кто загнал его.
Тот владеет медведем, кто связал его.
Тот владеет лосем, кто свалил его.
Тот владеет выдрой, кто поймал ее.

Такая аллитерационная скороговорка называется на древнеисландском «пула» и часто встречается в Эдде. Попадаются пулы и в ранних текстах законов многих других германских государств. Они относятся к той ушедшей эпохе, когда поэтический язык еще влиял на формулирование юридических понятий, причем в такой мере, что действительность подчас просто растворялась в метафорах. Ибо что, на самом деле, означает «схватить зайца»? Даже древние толкователи законов, скорее всего, находили, что эти выражения больше поэтические, нежели юридически точные. И напротив, вряд ли вызывало сомнение содержание этого общего правового принципа, который обрамлен выразительной скороговоркой: охотник имеет право на свою добычу (а не владелец земли, феодал охотника или же, к примеру, охотничье общество, к которому тот принадлежит).

От вестгётского закона к основному закону страны

Запись устных провинциальных законов началась в западной Швеции, вероятно, под влиянием аналогичных тенденций в Дании и Норвегии. Самым ранним из письменных законов был старший вестгётский закон, составленный, очевидно, в 1220-е годы лагманом Эскилем, высокообразованным знатным человеком, имеющим хорошие отношения как с правителями страны, так и с иноземными культурными кругами. В своей усадьбе в провинции Вестергётланд он принимал самого Снорри Стурлусона, мастера исландской скальдической поэзии. Составление Эскилем законов, — эта искусно взвешенная смесь местной правовой традиции и заморской премудрости, — сделалось образцом для подражания у лагманов других провинций. После того как началась запись законов, текст лагмана Эскиля оброс различными приложениями, и уже в конце XIII века его сменила новая редакция, младший вестгётский закон.

Среди прочих провинциальных законов следует отдельно упомянуть эстгётский закон (т.е. провинции Эстергётланд; его первая редакция относится примерно к 1250 году), закон Упланда (составлен в 1296 году), закон Даларны и закон Сёдерманланда (оба составлены примерно в начале XIV века). Черты эпического повествования особенно явно прослеживаются в текстах законов Свеаланда, т.е. центральной части Швеции. Наряду с этим можно встретить следы иноземного влияния, особенно в законе Упланда: среди составителей этого закона были такие ученые и образованные церковники, как настоятель собора в Упсале Андреас Анд, магистр Парижского университета.

Особняком стоит закон Готланда, который был составлен еще в начале XIII века под датским влиянием и который тесно связан с «Сагой о гутах».

С появлением основного закона Магнуса Эрикссона все провинциальные законы около 1350 года утратили свое значение, однако закон страны заимствовал из них многие старинные формулировки, и прежде всего из Упландского закона. Некоторые из этих формулировок вошли даже в современные сборники правовых актов и отчасти определяют нашу юридическую терминологию и особый синтаксис языка законов. В этом смысле можно сказать, что родовое общество все еще продолжает жить в законах современного шведского общества всеобщего благоденствия. К сожалению, образные поэтические выражения исчезли без следа под тяжестью канцелярского языка поздних веков.

От скальда к поэту

Вдревнешведском языке нет слова, которое соответствовало бы современному «писатель»: похоже, что такого понятия тогда не существовало. В то же время имелись другие слова, обозначавшие в той или иной степени сходные понятия, относящиеся к культурной традиции.

Почтительное обращение «скальд» возникло именно в эпоху древности, но изначально этим словом, вероятнее всего, называли «хулителей», «сочинителей хулы», которые «поносили» других в поэтической форме (ср. англ. «scold», нем. «schelten»). В эпоху викингов словом «skald», т.е. его западноскандинавской формой, — называли поэтов, в особенности исландских, которые входили в свиту скандинавских конунгов и сочиняли как хвалебные песни, так и хулительные, или ниды. В шведских рунических надписях слово «скальд» иногда употребляется как прозвище, например, «Ульф-скальд», но после введения в стране христианства оно исчезает и появится вновь только после ётского возрождения XVII века, когда оно и приобретет свое нынешнее, обобщенное значение.

Средневековая церковь ввела в обиход слово «поэт» (шв. «diktare»), происходящее от латинского и означающее кого-то, кто предписывает, диктует (слово «диктатор» — родственное ему). В церковной среде часто бывало, что клирик диктовал свой текст, — обычно по-латыни, — писцу. Библия тоже была «продиктована» по вдохновению свыше, наитием Святого Духа, и записана пророками, евангелистами и апостолами. Лишь к концу средних веков глагол «диктовать» приобрел современное значение «сочинять», «творить», а слово «сочинитель», «поэт» стало означать человека, который занимается творчеством. На протяжении средних веков «поэты», как и писцы, принадлежали в основном к церковным кругам.

В придворных же кругах были в ходу такие слова, как «шут», «певец-сказитель», «актер». Эти люди веселили знать на празднествах и пирах. Социальное положение шутов было низким, во всяком случае в раннее средневековье. Многие из них, скорее всего, были чужеземцами, часто немцами по происхождению, странствующими по миру и живущими милостыней от своего шутовства. Эрикова хроника, повествуя о княжеской свадьбе, упоминает, что шуты на ней получили прекрасных скакунов и другие щедрые дары, — так что можно предположить, что по крайней мере некоторые из них приобретали впоследствии определенный статус при рыцарских дворах.

Итак, древнескандинавская церковная и аристократическая среда, каждая на свой лад, породила литературное (и отчасти музыкально-театральное) ремесло: виды его существовали отдельно друг от друга. Во всяком случае, шведское средневековье не знает примеров, когда бы одно и то же лицо выступало в разных ролях; эти виды искусства относились к разным социальным мирам.

Скандинавское язычество и христианское средневековье

(Языческий храм в Уппсале, рисунок из книги Олауса Магнуса «История северных народов» (середина XVI в.)

В своем труде о Гамбургском епископстве (около 1070 г.) немецкий церковный деятель Адам Бременский рассказывает следующее о Языческом храме древних свеев в Упсале:

«У их богов есть свои жрецы, которые совершают жертвоприношения. В случае чумы или голода они приносят жертву Тору, в случае войны — Одину, а если празднуют свадьбу — то Фрейру. Каждый девятый год они имеют обыкновение собираться в Упсале на общее празднество, где участвуют люди из всех шведских земель. Никому не позволено пропускать это празднество. Конунги и племена, вместе и по отдельности, посылают свои дары в Упсалу, а те, кто принял христианскую веру, обязаны откупиться от участия в праздничных церемониях, и это угнетает больше, чем любое другое наказание. Ритуал жертвоприношения происходит следующим образом: каждого живого существа мужского пола жертвуется по девять, и кровь их должна умилостивить богов. Тела принесенных в жертву подвешиваются в роще близ храма. Эта роща считается у язычников священной, а каждое ее дерево — имеющим божественную силу от жертвенных тел, которые здесь разлагаются. Рядом с человеческими телами висят там и собаки, и лошади; один из крещеных рассказывал мне, что сам видел, как в роще висели сразу семьдесят две жертвы. Участники ритуала поют, как обычно, разные песнопения, которые непристойны, а потому лучше о них умолчать».

Это описание часто цитировалось в различных трудах о древней Скандинавии, но оно больше говорит нам о средневековой христианской среде самого Адама Бременского, чем о язычниках. Очевидно, что автор труда никогда не бывал в Упсале: он опирается на устные рассказы, которые истолковывает при помощи римской мифологии и христианской литературы, где языческие ритуалы вызывают отвращение. И так как миссией Гамбургского епископства, согласно Адаму Бременскому, было обращение свеев, то в его изображении Упсальский храм стал демонической противоположностью собору, в котором он сам служил. Образ языческого капища был впоследствии перенят многими писателями и художниками и дополнен еще более грубыми подробностями. Однако археологи не смогли найти подтверждения тому, что в Упсале в таком количестве совершались жертвоприношения; даже не найдены следы упомянутого храма. Скорее всего, языческий культ отправлялся под открытым небом и в более скромных и обыденных формах. Профессиональных жрецов в древнюю эпоху тоже не было. И напротив, известно, что культ Фрейра действительно сопровождался непристойностями, которые могли вызвать отвращение христиан. Для нас так и останется неясным, сколько же древнешведских языческих песен исчезло из устной традиции по причине своего «непристойного» содержания.

Генеалогия литературной знати

Письменная культура, существовавшая вне церкви, создавалась очень небольшим кругом знати при королевском дворе. Ниже изображено генеалогическое древо, которое свидетельствует о том, что наиболее известные литературные произведения XIII–XIV веков создавались членами самого знатного рода в стране, который ошибочно назван династией Фолькунгов.

Литература, написанная членами этого рода, тем не менее распространялась далеко за пределами семейного крута, особенно после того, как в XIV веке в Швеции сложилась читающая публика. Законы провинций обращались, конечно же, к местным кругам, тогда как Эрикова хроника и основной закон Магнуса Эрикссона адресовался уже жителям всей страны. Наконец, святая Биргитта писала для всего католического мира, и поэтому ее «Откровения» были переведены на латинский язык.

Женщины и жанр плача

Древнескандинавская поэзия восхваляет воинские доблести и мужскую честь. Искусство скальдов — это искусство для мужчин. Женщины получают в поэзии право голоса только в тех немногих случаях, когда надо оплакать павшего супруга или сына и вместе с тем призвать живых сородичей к отмщению. В Эдде встречаются подобные песни-плачи. «Плач» — их особое жанровое определение, и в названиях их стоят женские имена: «Плач Оддрун», «Плач Марии».

На месте древнего тинга в Бэльсте, в районе Валлентуны, в провинции Упланд, стоят два камня с длинной рунической надписью, которая может истолковываться как подобный женский плач. Камни воздвигнуты в честь хёвдинга У льва из Скольхамры, — могущественного в тех местах примерно в 1000 году. Поэтическая надпись гласит:

Ни одно надгробие
не сравнится с тем,
что воздвигли
сыновья Ульва,
отважные дети —
своему отцу.
Поставили они камни,
врыли высокий столб,
в знак памяти.
Также и Гюрид
любила супруга.
Она в своем плаче
чтит его память.
Гуннар высек руны на камне.

Последовательность действий всех родичей павшего Ульва представляется следующей. Его сыновья воздвигли два камня, а также ныне пропавший деревянный столб в честь отца. Их мать, Гюрид, сочинила плач в память мужа. А затем надпись была высечена на обоих камнях профессиональным резчиком, Гуннаром.

Если это истолкование правильно, то камни из Бэльсты — наш самый древний известный пример женской литературы.


Перевод со шведского Т. Чесноковой

Источник: «Мед Поэзии», М., Терра, 1998

OCR: Halgar Fenrirsson

По всем вопросам пишите в раздел форума Valhalla: Эпоха викингов