Глава IV.
Проблема завоевания Руси норманнами

В предшествующей главе сделана попытка осветить проблему проникновения норманнов в русские земли с помощью данных ономастики и археологии, сравнения с норманнской экспансией в Англии, а также исследования деятельности норманнов в Прибалтике. Эти данные убедительно свидетельствуют о том, что на Руси следы, как ономастические, так и археологические, относятся к скандинавским купцам; в Восточной Европе нет следов варяжского завоевания. Теперь обратимся к письменным источникам.

Последовательное (но не полное и детальное) представление о варяго-русских отношениях в IX–X вв. дает только один источник — русские летописи. Иностранные источники зачастую содержат более полные данные лишь о некоторых деталях, но это, особенно для IX в., лишь фрагменты, membra disjecta, на основе которых создать связное повествование возможно только благодаря русским источникам. Однако, анализируя их данные, мы не будем проводить подробный разбор «Повести временных лет», т. е. снова следовать путем, которым уже прошли А. А. Шахматов и другие исследователи, которые выявили в этом источнике архаические элементы. Выводы Шахматова тем более ценны для нас, что он был норманистом, и никто нас не упрекнет, что, соглашаясь в основных пунктах (хотя не всегда в деталях) с этим исследователем, мы склоняемся к антинорманизму. Этот исследователь, опираясь на текст Новгородской первой летописи,1 более архаичной, чем «Повесть временных лет», пытался реконструировать протограф, написанный, по его мнению, при Ярославе Мудром в Киеве в 1039 г., дополненный далее в Новгороде в 1050 г. местными 125 известиями; Д. С. Лихачев приписал старейший свод Никону (1072 г.). Я лично придерживаюсь промежуточной точки зрения, т. е. полагаю, что древнейший киевский свод (без новгородских известий) появился до Никона, вероятнее всего, во времена Ярослава Мудрого (и был доведен до 996 г.,2 согласно Л. В. Черепнину); вообще же летописный рассказ вплоть до 70-х годов XI в. не был современен описываемым событиям.3 Гипотеза Шахматова о новгородском своде 1050 г. не убедительна, поскольку новгородские известия — как это аргументировано показал Лихачев — собрал и использовал, скорее, сам Никон.4

После этих замечаний, необходимых для выяснения принципиального отношения к реконструированному Шахматовым тексту древнейшего киевского свода (сознавая всю гипотетичность реконструкции в деталях), приступим к его анализу. В этом тексте находились, очевидно, известия, касающиеся прибытия варягов в три политических центра (и в соответствующие земли восточных славян): Новгород (а точнее, в Новгородскую землю), Смоленск, Киев. Известие, касающееся Новгорода и северных территорий, имеет в реконструкции следующий вид:

Въ си же времена Словене и Кривичи и Меря дань даяху Варягомъ отъ мужа по белеи веверици; а иже бяху у нихъ, то ти насилие деяху Словеномъ и Кривичемъ и Мери; и отъ техъ Варягъ прозъвашася Новъгородьци Варягы, прежде бо беша Словене.5 126

Нет сомнения, что это известие не содержит еще происходящих из Новгорода и введенных в летопись лишь Никоном сведений о Рюрике и его братьях.6 В Киеве, видимо, не знали предания о Рюрике, как свидетельствует «Слово» митрополита Иллариона, который, называя предков Владимира Святославича, не мог не упомянуть первого из них в Русской земле, если бы знал о нем.7 Шахматов с некоторым колебанием признавал,8 что первоначальный текст содержал упоминание только трех местных племен, дополненное затем четвертым — чудью (согласно новгородскому источнику). Это предположение, хотя и убедительное с точки зрения истории текста, не представляется единственно возможным, поскольку новгородский источник в первую очередь назвал бы приморское племя водь, которое по своему географическому положению должно было принимать участие в описанных событиях и которое новгородская летопись упоминала уже под 1069 г.9 Упоминание же неопределенной чуди новгородским источником не представляется правдоподобным. Более понятно, что в Киеве, где хуже ориентировались в этнических отношениях на севере,10 водь и, может быть, весь были определены понятием «чудь», которое в Новгороде прежде всего ассоциировалось с предками современных эстонцевi. С этой поправкой, т. е. поместив чудь рядом со словенами, кривичами и мерей, реконструкцию Шахматова можно в принципе принять. 127

Использование проанализированного текста как исторического источника сопряжено с большими трудностями, поскольку существует разрыв между временем его записи и событиями, о которых в нем говорится, — первыми нападениями варягов, предпринятыми со стороны Финского залива против прибрежной води и живших рядом финских и славянских племен. В протографе исследуемого известия не было точных датировок: «Повесть временных лет» поместила этот текст в пространном рассказе под 859 и 862 гг.11 В действительности экспансия началась раньше, поскольку уже в 839 г. шведы, согласно «Бертинским анналам», должны были находиться на русской службе. Таким образом, между событиями и их записью прошло 200 лет или даже больше; возможно ли, чтобы на Руси — и в Киеве — сохранилась память о таких давних событиях? Не является ли известие скорее вымыслом летописца или литературной реминисценцией?

Прежде всего надо исключить возможность литературного источника для исследуемой записи. Позднейшая ее переработка, как утверждал Л. В. Черепнин, благодаря историографическим дополнениям, сделанным в новгородской среде, приобрела облик легенды о призвании варягов на Русь и носит следы литературной обработки.12 В ней автор дал первоначальное описание событий, причем не видно, чтобы он располагал документальной основой; скорее всего, он черпал известия из киевской устной традиции. Скептически оцениваем мы и поздние, изобилующие подробностями рассказы скандинавских саг о подвигах викингов; здесь же, в «Повести временных лет», мы скорее имеем не эпическое повествование, славящее дела богатырей, а деловое, связное описание неблагоприятных для Руси событий. Киевской традицией об отношениях с варягами нельзя пренебрегать, учитывая северное происхождение династии, а также деятельность ее представителей в Новгороде. Перед переходом на киевский 128 престол в Новгороде правили Святослав, Владимир и Ярослав, а Игорь и Ольга активно действовали на севере. Трудно даже допустить, чтобы, например, Владимир и Ярослав совершенно не знали истории давних отношений Новгорода с варягами, помощь которых так охотно использовали. Другое дело, что надо считаться с модификацией традиции под влиянием позднейших событий и отношений. Попробуем теперь определить степень «историчности» отдельных фактов, содержащихся в анализируемой записи.

Первый факт — это принуждение четырех северных племен платить дань варягам. Заслуживающих доверия известий о реальной выплате дани новгородцами заморским варягам не сохранилось,13 еще менее это правдоподобно после вступления Новгорода в состав сильного Древнерусского государства.14ii В более позднее время новгородцы по собственной воле собирали деньги для оплаты наемных варяжских отрядов, например в 1018 г., желая поддержать своего князя Ярослава Мудрого;15 сомнительно, чтобы события такого рода, еще свежие в момент записи исследуемого известия, внушили мысль о дани, выплачиваемой, наоборот, за море. Достоверность описываемого факта, как представляется, подтверждает сравнительный материал Западной Европы. В первой половине IX в. экспансия варягов носит характер прежде всего грабительский; они становятся истинным бедствием приморских стран и территорий по берегам рек. Завоевания во Фризии и Ирландии имеют минимальные размеры, зато с начала IX в. проявляется тенденция вымогать выкупы или дани с подвергавшихся нападениям народов, которые платили денежный выкуп, чтобы оградить себя от убийств, грабежа и поджогов. Так, в 810 г. датский король Годфрид (Готрик) опустошил острова у побережья Фризии, высадился на континенте и вынудил фризов 129 заплатить дань.16 После внезапной смерти этого короли датский натиск временно ослаб. Учащаются записи о данях, выплачиваемых норманнам терроризируемыми народами, во второй четверти IX в. Например, в 836 и 837 гг. викинги нападали на Фризию и каждый раз получали дань или «чинш».17 Иногда выкуп, выплачиваемый пиратам, достигал значительных размеров. Когда в 845 г. норманнские ладьи поднялись по Сене, опустошая ее берега, до Парижа, Карл Лысый, чтобы склонить нападающих к уходу, не остановился перед выплатой 7 тыс. фунтов серебра.18 Известно об уплате выкупа в Бретани в 847 г.;19 в то же время ирландцы согласились на уплату норманнам постоянной дани.20 О том, что шведы также принуждали 130 к уплате выкупа или дани в середине IX в., известно из рассказа Римберта о походе короля Олава на куршей.21 Итак, в свете приведенных данных известие о том, что шведы обложили данью северные, финские и славянские племена, приобретает достоверность, что, однако, не должно означать какой-то постоянной зависимости от варягов. Если шведы не смогли подчинить себе куршей на длительное время, то тем менее вероятен их еще больший успех на обширных северных территориях. В дани, о которой сообщает исследуемая запись, надо видеть, вероятно, выкуп или разовый платеж при отдельных разорительных набегах, как это было в Куронии, а также на Западе. Ареал этой агрессии мог охватывать водь и весь, вероятно, словен на близком Ильмене, а также кривичей в окрестностях Изборска и Пскова, куда варяжские отряды добирались по реке Нарве и Чудскому озеру. Более загадочно упоминание племени меря, жившего в верховьях Волги около Ростова. Если шведские «находники» (я говорю не о купцах) действительно добирались сюда, то, очевидно, использовали торговые путиiii. Однако вероятнее, что это были отзвуки давней зависимости Ростовской земли, где жило племя меря, от Новгорода.22 Размеры дани, если верить известию, были скромными (по веверице с дыма) и не свидетельствуют об установлении полного господства нападающих. Это был выкуп, платимый, как и на Западе, во избежание разорений. Если рассмотренные данные не позволяют сделать вывод об установлении варяжского господства, то тем более они не свидетельствуют о захвате власти над местным населением, создании государственных институтов и т. п.

Но не несет ли следа подобного проникновения другой факт, содержащийся в исследуемом известии: о пребывании варягов среди славян и финнов, а также о насилиях, которые они чинили среди местного населения? В этом случае гораздо вероятнее, что речь идет о переносе в прошлое таких позднейших событий, как конфликт между новгородцами и отрядом наемных варягов на службе у Ярослава Мудрого,23 или, что более правдоподобно, 131 варяжских приездов в Гардарики конца X — начала XI в., которые отразились в скандинавских сагах (об Олаве Трюггвасоне, об Олаве Святом). Эти отряды находились какое-то время в захваченных областях и чинили насилия над их жителями.24 Однако в этом случае не исключен пересказ традиции, восходящей к первой половине IX в. Из западных источников этого столетия известно, что норманнские пираты не всегда удовлетворялись молниеносным набегом и захватом добычи, оставаясь иногда на несколько месяцев в захваченной области для полного ее разграбления. Первый случай зимовки норманнов в Англии датируется, как уже упоминалось,25 851 г., но сведения о том, что нападающие какое-то время проводили в захваченном крае, встречаются и раньше, например во Фризии в 837 г.26 Эти примеры показывают, что норманны, остающиеся в захваченных землях, занимались там разбоем и грабежами, но не организацией управления. Это не значит, что случайные нападения не могли повлечь за собой более серьезных результатов. На примере Англии можно утверждать, что зимовка была для нападающих необходимым этапом в процессе завоевания страны. Исследуемое известие летописи не сообщает ясно о покорении четырех северных племен,27 против этого говорят два обстоятельства: 1) в то время (начало IX в., вероятно до 839 г.) норманнские завоевания на Западе имели минимальные размеры, а крупномасштабные завоевания в Англии начались только с 865 г.; 2) Новгород постоянно выступает как местный, славянский политический центр; и если летописное предание посадило в нем князем Рюрика, то этот факт доказывает добровольное соглашение, заключенное местными властями с 132 варягамиiv. Тогда можно предположить, что сообщение о варягах, находящихся на Руси («у них») и совершающих насилия над местным населением, имеет в виду не отряды захватчиков, временно свирепствующих среди финнов и славян, а какую-то варяжскую базу, которую надо локализовать в Ладоге, откуда завоеватели могли совершать походы на северные племена для взыскания выкупа. Еще в первой половине XI в., согласно сведениям саг, Ладога вызывала особый интерес норманновv; одни из них нападали на нее, другие получали в лен от русских князей.28 Прежде всего это был важный торговый пункт, но купеческая деятельность переплеталась с разбойничьей и захватнической; поэтому нельзя исключать попытку варягов закрепиться в этом пункте вооруженным путем. Если так было в действительности, то попытка варягов создать собственную базу была быстро ликвидирована, и этому есть доказательства как в славянском характере археологических находок в самой Ладоге, так и в сагах о походах Эйрика на Ладогу или Свейна на Гардарики,29 а также в летописном новгородском рассказе, который был как бы ответом (и при этом полемическим) на киевскую традицию о данничестве северных племен, а также дополнением этой традиции. Как только новгородцы начали собственную летопись, они сразу ввели записанное Никоном известие об изгнании варягов за море:30

И въсташа Словене и Кривичи и Меря и Чюдь на Варягы, и изгънаша я за море, и начаша владети сами собе.

В этом варианте традиция была подкреплена данными информаторов Никона, который вынес из нее 133 убеждение, что северные племена были самостоятельными и не знали над собой чужеземной власти. Подлинность этой традиции не вызывает сомнений: целью варягов был захват власти (если понимать под ней установление даннической зависимости), чему воспротивилось местное население; именно того же — получения выкупов — добивались норманны и в Западной Европе в это время. Подкрепляет традицию о самостоятельности новгородских племен и сообщение о восстании четырех племен для низвержения чужой власти; они могли вести совместную борьбу только против какого-то временного вторжения варягов, вопрос лишь в том, могла ли традиция сохранить память о таком мелком событии на протяжении 200 лет. Наиболее загадочным представляется последнее сообщение в разбираемом известии: о принятии новгородцами названия варягов, в то время как прежде они именовались славянами. Это известие вызывает удивление, так как противоречит практике тогдашних наименований. Ведь источники, как правило, называют жителей Новгорода и Новгородской земли «люди новгородские», а для более раннего времени «словене», но не «варяги». Такое несоответствие сообщения исторической действительности указывает на то, что мы имеем дело с какой-то конструкцией летописца или же ошибкой, тем более что непонятно, почему лишь новгородцы приняли новое наименование, а три других племени не сделали того же. Возникает предположение, не назывались ли новгородцы в других русских землях в обиходной речи варягами, поскольку среди них был варяжский элемент, в особенности же поскольку у них были варяжские наемникиvi. Не раскрывает ли именно это обстоятельство сути исследуемого известия? Точно так же воевода Святополка упрекал новгородцев, что они плотники, поскольку в их войске, вероятно, находились многочисленные плотники (среди рядовых воинов, частично — ремесленников).31 Однако это известие можно понимать и иначе (особенно, если его объяснять исходя из грамматической формы: «прозвашася» = «прозвали себя»): не соседи новгородцев, а сами они назвали себя варягами. А поскольку такое название новгородцев, как отмечалось, не засвидетельствовано источниками, следовало бы признать его не постоянным определением или прозвищем, а следом случайных ссылок новгородцев 134 на их связи с варягами. Эти связи органически вытекали из инфильтрации скандинавского элемента, в особенности в результате женитьбы варяжских пришельцев на славянках. Тогда не один новгородец мог бы сослаться на родство с семьями варяжского происхождения. Подобная ситуация создалась, вероятно, и в Киеве.32vii

Итак, известие о древнейших отношениях с варягами, видимо, свидетельствует о варяжских нападениях на северные финские и славянские племена в первой половине IX в., о попытках брать выкуп или дань с местного населения, может быть, и о попытках создать базу в Ладоге (кстати, ликвидированную), наконец, о возможности мирного проникновения норманнов в среду местного населения, вероятнее всего, в процессе торговых контактов.

Другое летописное известие, касающееся Смоленска, звучало в древнейшей форме, по реконструкции Шахматова, следующим образом:

«И бысть у нихъ кънязь именьмъ Ольгъ, мужь мудръ и храбръ. И начаша воевати вьсюду и налезоша Дънепръ реку и Смольньскъ градъ».33

Реконструкция в этом случае не вызывает сомнений, поскольку Новгородская первая летопись содержит этот текст лишь с небольшими изменениями.34 В сравнении с предшествующим это известие касается поры более близкой, скажем, конца IX в., т. е. на какие-то 150 лет 135 удаленной от времени записи. При этом деятельность Олега охватила Киев и события приблизились к киевскому центру летописания не только во времени, но и в пространстве. Поэтому существовало еще больше возможностей почерпнуть из традиции подлинные детали. И все же это известие не отличается точностью. Источник выводит Олега с севера, где он правил; однако примечательно, что его столица не названа, хотя Олег должен был иметь главный город, если осуществлял княжеские функции; более того, в самом источнике часто упоминаются названия городов: Смоленск и далее (кроме Киева и Царьграда), Новгород, Псков, Пересечень, Искоростень и т. п.;35 отсутствие названия столицы Олега не находит объяснения. Трудно поверить, чтобы источник не упомянул в этом контексте Новгорода, если бы, по традиции, Олег имел в нем главный центр власти. И еще одна деталь может указать на то, что помещение Олега в Новгород произошло под влиянием более поздних историографических комбинаций, в которых, между прочим, была установлена связь Олега с Рюриком, а Рюрик посажен в Новгороде.36 Речь идет о месте захоронения Олега. По древнейшей редакции летописи, реконструированной Шахматовым, Олег умер от укуса змеи за морем.37 Эта легенда 136 (но не редакция) киевская. В то же время северная редакция (при участии Никона) сообщает, что могила Олега находится в Ладоге.38 Истинность этой информацииx не вызывает сомнений;39 правда, позднее в самом Киеве показывали две могилы этого князя: одну на Щековице, известную уже по «Повести временных лет», другую около Жидовских ворот,40 но эти легендарные, противоречащие исторической действительности вымыслы о захоронении князя вне его столицы станут понятны, если учесть популярность Олега. Если Олег умер на севере и был похоронен не в Новгороде, а в Ладоге, не является ли это указанием на его тесную связь с этим городом, а не Новгородом? Ладога была важным торговым центром, каким позднее стал Смоленск. Эти данные не дают оснований согласиться с летописью, что Олег двинулся с севера на юг как завоеватель. В летописной трактовке скорее видны отзвуки позднейших событий времени Владимира и Ярослава, которые завоевали Киев из Новгорода. Тогда вызывают сомнение слова «начаша воевати всюду». Прибытие Олега в Смоленск определяется словом «налезоша», что может означать в равной степени и «захватили» и «нашли»,41 — может быть, летописец не решался употребить более определенное выражение, не находя подтверждений в традиции о Смоленскеxi. Наши наблюдения приводят к выводу, что утвердившееся в научной литературе, благодаря летописным комбинациям и позднейшим посягательствам на Киев с севера, мнение о первоначальном правлении Олега в Новгороде и его походе на Киев как завоевательном, хотя и во главе по большей части славянского войска, сомнительно. Ничто, однако, не мешает признать упоминание о смоленском этапе деятельности Олега отражением традиции, подлинность которой подтверждается отсутствием аналогий в более поздних 137 событиях. Из анализа источников возможно предположение, что Олег происходил из важного и более древнего, чем Смоленск, торгового центра, каким была Ладога (в которой он и был похоронен), а потом перешел в Смоленск,42 который вскоре (в начале X в.) превратился в еще более важный центр Руси. Отсюда вытекает, что к Киеву его толкали торговые цели. С этой точки зрения он скорее напоминал Само, а не Свена Вилобородого или Кнута. Не отражением ли торговых интересов Олега стало упоминание в традиции (которой мы скоро займемся) взятия Киева, по прибытии в который его люди выдали себя за купцовxii. Торговые интересы продолжали занимать его и в Киеве, ими определились походы на византийские владения и договор, заключенный с Византией. Этот князь имел скандинавское имя, но трансформировавшееся под славянским влиянием,43 что свидетельствует об ассимиляции, вероятно, уже не первого поколения скандинавов в славянской среде.

Признавая «новгородское происхождение» Олега, нельзя забывать, что предположение о его деятельности в Ладоге носит гипотетический характер, и не исключено, что уже в середине XI в. летописцы считали его (другое дело, насколько правильно) новгородским князем, ведущим политику завоевания из своего города.

Наконец, третье известие касается появления варягов в Киеве и, согласно реконструированной Шахматовым древнейшей редакции, звучит такxiii:

«И отътоле поидоша вънизъ по Дънепру, и придоша къ горамъ Кыевьскымъ, и узьреша городъ Кыевъ, и испыташа, къто въ немь къняжить. И реша: «дъва брата, Асколдъ и Диръ». Олегъ же потаи воя своя въ лодияхъ, и съ малъмь дружины излезоша на брегъ подъ Угърьскымъ, творящеся гостьми, и съзъваша Асколда и Дира. Сълезъшема же има, выскакаша прочий вои из лодии на брегъ и убиша 138 Асколда и Дира, и несоша на гору и погребоша я. И седе Ольгъ къняжа Кыеве; и беша у него мужи Варязи, и отътоле прозъвашася Русию».44

Этот текст в Новгородской первой летописи был передан со вставками, вызванными интересами правящей династии и заключавшимися во введении на сцену Игоря. Их исключение Шахматовым не вызывает сомнений.45

В этом известии, датировка которого не отличается от предшествующего, место действия переносится в Киев, в среду, из которой летопись черпала позднее свои данные. Отсюда проистекает больший интерес источника к событиям и включение большего числа подробностей. Прежде всего, следует установить, из кого состояло войско, бывшее под командованием Олега. Шахматов предполагал, что из варягов, но в том смысле, какой это понятие имеет в первом из рассматриваемых известий, т. е. не только варягов, но и славян, которые приняли название варягов.46 Действительно, в понимании летописцев, начиная с Никона, Олег стоял во главе разноплеменных сил, поскольку «Повесть временных лет» утверждает, что, выходя из Смоленска, он взял с собой «воев многих: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей».47 Информаторы Никона считали, что под командованием этого князя были, кроме варягов, по крайней мере словене.48 Однако как летописные данные, так и интерпретация названия варягов у Шахматова опираются на представление, что Олег был новгородским князем, хотя это и не доказано. Исследуемое известие коротко называет в его войске только варягов, под которыми источник XI в. (Никон) понимал норманнов, не включая в это понятие славян.49 Поэтому интерпретация названия «варяги», данная Шахматовым, не верна. Думаю, что в исследуемом известии под варягами в войске Олега понимались не все воины, во главе которых он прибыл в Киев, а только те, которые, 139 не будучи русью, приняли это название в Киеве, оставшись в нем, так же как сто лет спустя часть варяжского отряда Владимира Святославича осталась после захвата Киева под его непосредственным командованием, хотя хотели остаться практически все.50 Славянские воины, вероятно смоленские кривичи, вернулись после окончания похода в родные места, а название русь взяли в основном варяги, и только о них вспоминает источник.

Однако самое важное для нас то, что исследуемое известие не содержит указаний на столкновение между войском Олега и киевскими силами. Это молчание симптоматично, и для лучшего его понимания припомним случаи насильственного вокняжения в Киеве, хорошо знакомые автору этого известия, писавшему во времена Ярослава.51 Известны два основных способа захвата Киева новым князем: 1) путем военного столкновения, 2) без битвы, при помощи заговора против предшествующего князя. Первый способ характеризует борьбу за Киев, которая происходила после смерти Владимира между Ярославом и Святополком. Киев три раза переходил из рук в руки, и позднейший летописец подробно описывал кульминационные моменты борьбы — битвы между противниками.52 Второй способ, описанный в древнейшем своде, был применен в борьбе между Владимиром, тогда еще новгородским князем, и Ярополком, киевским князем, в 978 г. (позднее дата изменена на 980 г.). В этом случае до битвы не дошло. Ярополк бежал из Киева, а позднее был коварно убит. Автор древнейшего свода всю вину за 140 неудачи Ярополка перекладывает на предателя-советника, его воеводу Блуда, однако это объяснение неудачно. Из описания событий мы убеждаемся, что победу Владимиру принес перевес сил, а также колебание киевлян, которые хотя и не хотели выступать открыто против Ярополка, но и не оказали ему решительной поддержки.53 В случае с Олегом очевиден второй способ захвата Киева. Ни древнейшая редакция, ни следующие, вплоть до «Повести временных лет» включительно, ни словом не упоминают о битве, хотя свежая память о борьбе Ярослава со Святополком подсказывала введение соответствующего эпизода в рассказ об Олеге. Препятствием для такого дополнения, вероятно, служила традиция, хотя в других случаях различные детали, биографические (об Игоре), топографические (о могилах Аскольда и Дира), а также анекдотические,54 охотно включались в рассказ. О битве не помнили, тогда как ее следовало бы помнить прежде всего, если бы она имела место. Но если не битва решила успех, то какие же факторы обеспечили Олегу не только безнаказанность за убийство князей, но и киевский трон? Так же, как в случае Владимира и Ярополка, теоретически было две возможности. Во-первых, Олег мог располагать настолько превосходящими силами, что киевские князья не смогли ему противостоять, а киевляне предпочли сохранить нейтралитет. Во-вторых, Олегу могла сочувствовать какая-то часть киевлян, враждебно настроенная к предшествующим князьям. «Повесть временных лет» придерживается первой из этих возможностей, говоря, что у Олега были значительные славяно-финно-варяжские силы. Однако этому противоречит сообщение, что для захвата власти Олег был вынужден прибегнуть к хитрости, а не одержать верх в битве. Силы князя должны были быть скромными, и это одна из причин, почему мы не можем связывать его с Новгородом, который в случае нужды мог предоставить своим князьям значительное войско. Но не следует и ограничивать войско Олега, с которым он пошел на Киев, только варяжскими наемниками, вероятно, его сопровождали также смоленские кривичи. Однако они, как свидетельствуют позднейшие 141 события, не играли большой политической роли в русском раннефеодальном государстве, поэтому нельзя приписывать успех Олега их помощи, не говоря уже о том, что этому противоречит источник. Тем более не мог этот князь господствовать в Киеве, опираясь лишь на подчиненных ему варягов, после того, как помогавшие ему славянские отряды вернулись домой. Вероятнее другое объяснение: Олег добился киевского трона, договорившись с местным обществом, которое имело поводы к недовольству своими князьями. После того как Олег утвердился на Руси, его варяжские воины взяли себе новое название («прозъвашася русью»), что подтверждается и другими источниками, т. е. выступали не как завоеватели, а, наоборот, ассимилировались, были поглощены окружающей средой. И сам Олег, в свете исторических данных, выступает не как узурпатор, а пользуется необычайной симпатией и почетом уже в языческие времена, он представляется народным богатырем.55xv Такую популярность мог получить князь, не только защищающий интересы Руси в победных походах, но также близкий ее славянской культуре, на что уже обращалось внимание. Он, без сомнения, принимал участие в формировании раннефеодального государства. По традиции, в его время произошло объединение двух главных политических центров Руси — Киева и Новгорода, однако исходный пункт находился не на севере, а на юге — в Киеве.56 142

Таким образом, анализ исследуемой записи приводит к выводу, что нельзя говорить о норманнском завоевании Киева под предводительством Олегаxvi. Это известие содержит и другие важные исторические факты, называя имена предшественников Олега в Киеве, Аскольда и Дира.57 Трудно сомневаться в подлинности этих имен, сохраненных киевской традицией; можно только задуматься над тем, правили ли оба князя одновременно, или один за другим; вторая возможность представляется более праводоподобной, поскольку на нее указывают как традиция, которая называет их могилы в разных местах, так и арабский источник середины X в. — сочинение ал-Масуди, где приведено только одно из этих имен — Дир. Очевидно, Дир правил один, коль скоро его именем обозначено государство.

Масуди, известия которого о государстве Дира, без сомнения, относятся к периоду на несколько десятков лет более раннему, чем дата создания его произведения, сообщает ценные сведения, дополняющие исследуемое известие. Он назвал первым славянским государством (очевидно, к западу от границ Хазарин) государство ад-Дира, восхваляя его города, хозяйственное развитие, военную силу и вооружение; кроме того, он отметил, что мусульманские купцы посещают столицу этого края с различными товарами.58 Не исключено, что информация Масуди, 143 почерпнутая из разных источников, не относится к одному и тому же времени и что некоторые детали в описании государства ад-Дира могли быть заимствованы из источников более позднего времени; однако остается фактом существование в конце IX — начале X в. могучего государства на Днепре, возникновение которого должно было относиться к более раннему периоду. Государство Дира, скажем, около 875 г. можно смело признать одним из важных политических центров тогдашней Восточной Европы. Подтверждением существования этого государства, более подробные данные о котором мы приведем ниже, закончим анализ трех известий древнейшего киевского свода, касающихся русско-варяжских отношений до момента вступления на киевский стол Олега.

Однако скандинавы посещали Киев, как видно, задолго до Олега, о чем свидетельствуют сами имена Аскольд и Дир, по мнению языковедов, скандинавскиеxviii. Откуда они прибыли и каким способом осели в этом днепровском городе, древнейший киевский свод не говорит. Очевидно, не могли знать этого и новгородцы, и Никон не дает объяснения этой загадке. Только в «Повести временных лет» появилось указание, что Аскольд и Дир были дружинниками Рюрика новгородского, которые по пути в Царьград задержались в Киеве и остались там править полянами.59 Можно признать комбинаторский талант Нестора, но трудно доверять таким домыслам.

Но как бы ни обстояло дело с прибытием Аскольда и Дира в Киев, в древнейшем киевском своде содержится указание еще на доаскольдово государство с центром в Киеве. Этот источник знал, что до Аскольда и Дира на земле полян господствовала местная династия, происходящая от эпонимов Киева: Кияxix, Щека и Хорива:

«И по сихъ братии дьржати почаша родъ ихъ къняжение въ Поляхъ; и беша ратьни съ Деревлями и съ Угличи».60 144

В подлинность существования Кия и его братьев можно верить или нет,61 для нас это безразлично. Важно то, что приведенное сообщение свидетельствует, что в первой половине XI в. в Киеве существовало представление о внутреннем возникновении Древнерусского государства, истоки которого были более древними, чем появление на Среднем Днепре норманнов. Исследуемое известие могло частично опираться на вымышленные предположения благодаря существованию в киевских топографических названиях имен этих трех эпонимов, подобно тому как изобретательность хронистов создала Крака, Леха, Чеха, Руса и много других фикций. Труднее признать фикцией упоминание о борьбе полян с соседними племенами древлян и уличей. Против подлинности этого упоминания говорит тот факт, что, согласно древнейшему киевскому своду, Игорь, вероятно, «примучил» своих соседей древлян и уличей;62 тогда напрашивается предположение, не перенес ли источник в глубь истории более позднюю борьбу с этими племенами. Однако не менее правдоподобно, что продолжение борьбы с ними вплоть до X в. могло способствовать сохранению памяти о давнем происхождении этой вражды, восходящей к первой половине IX в. Понятно, что важный политический центр, имеющий богатое историческое прошлое, сохраняет его в памяти. Если киевская династия смогла пересказать отвечающие действительности, хотя сформулированные в общих 145 чертах и не всегда точные сведения об отношениях славян с варягами в IX в., нет повода сразу отбрасывать местную киевскую традицию и о борьбе с соседними племенами примерно в то же самое время. Принимая во внимание политическую роль Киева в позднейшее время, скорее можно допустить, что эта борьба была вызвана тенденцией к объединению восточнославянских земель под властью Киева. Это предположение подтверждается следующими фактами.

Около 833 г. хазары обратились к императору Теофилу с просьбой прислать зодчих для строительства крепости, ограждающей хазар от их врагов; так возник Саркел на нижнем Дону, позднейшая Белая Вежа. К сожалению, источники не указали, с чьей стороны хазарам грозила опасность, а историки не могут прийти к одному мнению по этому вопросу.63 Сомнительным представляется строительство этой крепости против печенегов,64 которые в первой половине IX в. находились еще на востоке от Волги.65 Мало вероятно, чтобы хазарам грозили венгры,66 поскольку они находились в зависимости от Хазарии67 и активно выступили на международной арене только в более позднее время. Не была противником Хазарии — из-за географического положения Саркела — и азовская Русь,68 само существование которой в это время, кстати, представляется весьма проблематичным. Поэтому заслуживает особого внимания точка зрения Васильева, что строительство Саркела имело целью затормозить русскую экспансию,69 с той оговоркой, что под русью нельзя понимать — как это делает автор-норманист — варягов, которые свирепствовали в это время на Финском заливе и которые не имели возможности выступать как самостоятельная политическая сила на Нижнем Днепре. Итак, это сообщение может служить указанием на завоевательную политику 146 Киева в первой половине IX в. не только по отношений к другим славянским племенам, но и хазарамxx. Нельзя ли допустить, что тогдашние отношения Киева с хазарами отражены в легенде,70 вероятно хазарской, внесенной в летопись Никоном, который бывал в Тмутаракани и собирал там материалы для своего труда?71 Согласно этой легенде, хазары потребовали с полян дань и получили в ответ меч. Во времена Никона этот факт объясняли как предсказание будущего господства Руси над хазарами, но такая интерпретация стала актуальной только после победы над ними Святослава. Если легенда была древней и в ней отражался исторический факт, то она свидетельствовала бы о каком-то конфликте между полянами и Хазарией, с которым было бы связано строительство укрепления в Саркеле.

О причинах конфликта можно лишь строить предположения. «Повесть временных лет» сообщает о дани, выплачиваемой хазарам полянами, северянами и вятичами,72 достоверный источник хазарского происхождения 147 подтверждает зависимость только двух последних племён. О зависимости полян автор «Повести временных лет» узнал, вероятно, из приведенной хазарской легенды. Есть заслуживающее доверия известие, что вятичей освободил от хазарской дани Святослав, зато об освобождении от этой дани северян древнейшие источники не сообщают, только Нестор высчитал, что это сделал Олег,73 но его известие не вызывает доверия. Хотя хазарский источник считает северян еще в середине X в. народом, платящим дань хазарам,74 они должны были освободиться раньше, поскольку русские источники, такие обильные со второй половины X в., не содержат этого известия. В особенности неправдоподобно, чтобы могучий Киев мог терпеть хазарское господство на противоположном берегу Днепра, во всяком случае в непосредственной близости от полян.75 Тогда мы имеем право отодвинуть этот факт в IX в. Если Киев в первой половине этого столетия боролся с двумя соседними славянскими племенами на правом берегу реки, то его участие в конфликте с Хазарией на левом представляется весьма правдоподобным. В этом могла 148 заключаться одна из причин опасности, грозящей Хазарии со стороны Киева, а также строительства крепости Саркел. Кроме того, следует считаться с военной экспансией киевлян, сопутствующей процессу формирования раннефеодального государства.

К сожалению, вышесказанное носит гипотетический характер и не может приниматься как самостоятельное свидетельство политической роли Киева в первой половине IX в. Но есть другое, значительно более выразительное указание, также свидетельствующее об активности Киева на востоке в середине IX в. Арабский историк и географ ал-Якуби (ум. в 897 или 905 г.), который провел молодость в Армении и там начал свою «Историю» (мира и халифата), доведенную до 872 г., говоря о делах наместника халифа в Армении, сообщил среди прочего о бегстве противников этого чиновника и завязанной им переписке с правителем ромеев, правителем хазар и правителем славян. Оппозиция стала собирать крупные силы, но пришла к соглашению с вновь назначенным наместником.76 Среди нескольких гипотез о том, где находился правитель славян, упомянутых ал-Якуби, представляется наиболее вероятным, что арабский автор имел в виду киевского князя77 местной династии, о 149 которой упоминал древнейший киевский свод. Теоретически это мог еще быть князь подунайской Болгарии Борис.78 Однако обращение к нему армянской оппозиции вызывает сомнения: он не мог ей помочь, принимая во внимание географическое положение Болгарии (отдаленность от Кавказа) и его полную занятость другими делами — войной с Людовиком Немецким, в которой он потерпел поражение (853 г.),79 а затем сербской войной.80 Более того, арабские источники этого времени не называли дунайских болгар славянами.81 Тогда сторонника армянской оппозиции надо искать не на Дунае, а, скорее, на Днепре. Развитие русской торговли в IX–X вв. в Прикаспийских странах,82 а также активное участие армянских купцов в средневековой торговле проложили дорогу политическим отношениям между Русью и Арменией. С этой точки зрения интересно второе название Киева, переданное только одним источником (Константином Багрянородным) в форме Σαμβατας.83xxvi Среди многочисленных попыток установить его этимологию84 самой удачной представляется гипотеза Б. А. Рыбакова, соотносящая топоним со сходным по звучанию личным именем. Не думаю, однако, что название Самбатас произошло от имени Самбат (отца 151 Хильбудия, анта, умершего в 529 г.),85 поскольку отсутствие на месте Киева значительного экономического и политического центра до IX в. затрудняло бы сохранение этого имени до времени Константина Багрянородного, не говоря уже о неустановимости связи между этим антом и Киевом. Зато привлекает внимание частое появление имени Самбат (Сумбат) среди членов армянской династии Багратидов.86 Поскольку Константин Багрянородный упомянул второе название Киева при описании русской торговли, представляется обоснованным допустить, что армянин Самбат осуществлял в Киеве значительные торговые операции87 и что именно купцы называли город его именем. Тогда это определение могло не распространиться в русской среде, не попасть в местные источники и со временем быть полностью забыто. Наконец, надо вспомнить, что о давних связях Киева с Арменией говорят и некоторые источники XII–XIII вв., содержащие сведения более раннего времени (X–XI вв.).88

Наконец, третье и, я сказал бы, решающее указание на существование Киева как значительного политического центра уже до середины IX в. содержится в факте 152 большого русского похода 860 г. на Константинополь и вообще в русской экспансии на Черном море, развивавшейся, очевидно, уже в первой половине IX в. Поскольку сильный государственный центр обычно создается в результате длительного процесса концентрации власти в руках господствующих в нем сил, то истоки государственной организации в Киеве уходят, вероятно, вглубь, по времени не позднее конца VIII — начала IX в., т. е. раньше, чем началась норманнская экспансия в Европе. Не Киев обязан норманнам началом своей государственной организации, а норманны благодаря развитию государственного устройства на Руси, особенно на Среднем Днепре, нашли условия для участия в этом процессе главным образом в качестве купцов и наемных воинов.

Мы подробно рассмотрели факты, которые сохранила древнейшая русская традиция об отношениях с варягами и возникновении политического центра в Киеве. Естественно, что наши предположения, когда дело шло о деталях событий, были гипотетичны, зато твердо установлено одно общее негативное положение: варяги на Руси не выступали в роли завоевателей и создателей государства. На это указывает не только анализ источников, но и соответствие его результатов результатам исследования проникновения норманнов на земли западных славян. Об истинности этого предположения говорит также учет общих условий и сравнение деятельности норманнов в Восточной и Западной Европе, особенно в той стране, где они достигли наибольшего, хотя и временного успеха, — в Англии. Географические условия были совершенно различными. Там — страна, со всех сторон окруженная морем и тем самым со всех сторон доступная для мореплавателей, занимала небольшую территорию, немногим больше 150 тыс. кв. км (вместе с Уэльсом), и по тогдашним условиям имела большую плотность населения (1500 тыс. жителей около 1000 г.); но оставались и обширные открытые пространства, облегчающие движение отрядам нападающих; наконец, грабительскую и завоевательную деятельность облегчало отсутствие крепостейxxvii. Иное дело на Руси; здесь край гораздо более обширный, поскольку государство занимало около 1 млн. кв. км, с гораздо меньшей плотностью населения (4,5 млн. жителей), и более лесистый, особенно на севере, откуда могло идти завоевание. Не менее существенное значение имела транспортная (речная) сеть края, выходящего на 153 берега Балтики только северными окраинами в районе устья Невы. В этих условиях следовало бы ожидать, что государство, основанное норманнами, будет иметь свою главную политическую базу и одновременно центр экспансии на севере, если не в Ладоге, то в Новгороде, в то время как центр государства возник в Киеве,89 в другой части восточнославянской территории, на расстоянии около 1000 км от Ладоги и на таком же от устья Двины (через Смоленск). Внутри страны варягам могла облегчить передвижение система рек, однако завоевание края с судов на практике было невозможно; в Англии мореплаватели, прибыв на остров, на месте обзаводились лошадьми и предпринимали конные захватнические походыxxviii. Представляется справедливой точка зрения,90 что на Руси походы в ладьях организовывались в основном против дальних соседей: в Византию, на Каспийское море, против булгар (волжских),91 в Мазовию;92 во время местных войн чаще проводили конные или пешие походы.93xxix Святослав еще ребенком выступил против древлян во 154 главе конницы, и он был прекрасным наездником.94 Очевидно, конница принимала участие в межкняжеских войнах,95 а Владимир, готовя поход из Киева на Новгород, приказал: «требите путь и мостите мостъ»,96 не рассчитывая на водный днепровский путь. Итак, географические условия в раннесредневековых славянских странах (где населенные местности являлись как бы островами среди моря межплеменных пустошей, покрытых лесом и болотами) облегчали оборону и затрудняли агрессию; кроме использования естественных условий в форме засек или валов для оборонительных целей, население укрепляло край сетью городов, и не зря Русь получила в рунических надписях и сагах название «страны городов», Гардарикиxxx. Это были труднопреодолимые препятствия даже для противника, имеющего безусловный технический и численный перевес; ведь Германской империи потребовались долгие столетия, чтобы овладеть землями северо-западных славян, которые не смогли создать сильной политической организации. Только колонизация межплеменных лесов, начатая в период раннефеодальной монархии и продолженная в период феодальной раздробленности, привела к существенным изменениям в условиях ведения войн. Непонятно, каким чудом смогли бы варяги на протяжении нескольких десятилетий не только захватить путь Ладога — Новгород — Смоленск — Киев, но и подчинить прилегающие земли власти одного политического центра — Киева. Норманисты издавна пытались объяснить эту загадку старой концепцией об отсутствии политического честолюбия у славян, которые якобы охотно признавали всякую чужую власть, чтобы иметь условия для мирного существования; таким образом, норманнские завоеватели не встречали якобы отпора со стороны покорных славянских пахарей, «лапотников».97 Это мнение противоречит по меньшей мере ходу политических событий на западной границе славян, где они оказывали упорное сопротивление немецким феодалам; так же и восточнославянские племена в длительной борьбе обороняли свою политическую независимость от нападений извне. Мы уже приводили летописное известие о борьбе киевлян с древлянами 155 и уличами; можно назвать и другие, более поздние случаи сопротивления, на которое наталкивались киевские князья в своих попытках завоевать отдельные племена.98 «Повесть временных лет» считала правилом зависимость восточнославянских племен от Киева, установленную путем завоеваний, и даже приписала Олегу ряд побед, быть может, не всегда в соответствии с исторической действительностью.99 Однако в принципе концепция этого источника о становлении киевской монархии при посредстве завоевания представляется частично верной, но очевидно при этом, что Киев обязан своими успехами не столько военному превосходству, сколько политике местной знати, которая, хотя бы в отдельных землях, отказывалась от самостоятельной политики, желая создать государственный аппарат с помощью Киева.100 Там, где 156 знать не соглашалась покориться, борьба с Киевом приобретала длительный и ожесточенный характер, свидетельствующий о воинственности восточнославянских племен. Такого типа борьбу, связанную с формированием раннефеодального государства, иллюстрирует летописный рассказ о Добрыне, который, увидев, что все болгарские пленные в сапогах, сказал своему племяннику Владимиру Святославичу: «Сим дани намъ не даяти, пойдемъ искатъ лапотниковъ».101 Крестьяне, которые шли на войну в лаптях и не имели хорошего вооружения, были также лишены собственной организации, поэтому решающее значение в борьбе отдельных племен с центром формирующейся раннефеодальной монархии имела дружина. Но было бы ошибкой говорить на этом основании о «покорности лапотников», об отсутствии воинственного духа у славян или пренебрегать участием в борьбе, особенно с иноземными захватчиками, широких масс населения. Этому взгляду противоречат источники, сообщающие о восточных славянах и об ожесточенной борьбе за свободу у западных славян, о чем говорят немецкие хронисты, в особенности Видукинд.102

Норманисты, хорошо знакомые с русскими источниками, такие, как А. Куник, высказали суждение о меньшей храбрости славян, в особенности четырех племен, зависимых от хазар (полян, радимичей, северян, вятичей), по сравнению с норманнами.103 Но и это мнение вызывает серьезные сомнения: «зависимость» от хазар никоим образом нельзя представить в виде татарского ига; она не носила — судя по сведениям источников — правового и политического характера, а состояла в выплате небольшой дани типа поздних «посольских даров». Выяснилось также,104 что военное преимущество норманнов на севере состояло в географическом положении их местожительства и в навигационных способностях; следует еще прибавить, что они приобрели богатый опыт в подготовке и проведении разрушительных и грабительских нападений. Утверждение же об их большей личной храбрости по сравнению со славянами представляется голословным. Если славяне 157 уступали норманнам в опыте, то бесконечно превосходили их числом, и уже поэтому завоевание восточных славян, рассеянных среди неизмеримых лесных массивов, превышало возможности небольших отрядов, состоящих из нескольких десятков или сотен и в исключительных случаях — тысяч человек. Поэтому ведущие норманисты прошлого столетия, Погодин и Куник, высказались (хотя и нерешительно) против возможности завоевания, признавая, что варяги обосновались на Руси благодаря договору со славянами. По мнению Куника, договор был заключен не только на севере, в Новгороде, но и в Киеве; «Аскольд и Дир со своей небольшой дружиной были сначала слишком для того слабы, чтобы положить основание прочному господству»,105 не говоря о борьбе с хазарами. Им грозила бы опасность уничтожения в результате численного превосходства славян, прежде чем они получили бы помощь из Скандинавии. Куник признает, что киевляне по примеру словен и кривичей договорились с Аскольдом и Диром, видя в этом лучший выход из положения, чем признание власти «азиатского деспота» (аварского хана). В этой концепции есть зерно истины: приглашение на киевский стол Аскольда и Дира произошло по воле славянxxxi, хотя автор, идя вслед за «Повестью временных лет», приписал слишком большое значение хазарам. В дальнейшем, согласно Кунику, роль норманнов на Руси возрастает. В походе на Царьград (860 г.) приняли участие русь (по Кунику — норманны, осевшие на Руси), заморские варяги и славяне; автор полагал, что русь составляла в этом войске меньшинство, но он и не утверждал, что славяне находились в большинстве. Наконец, воины русь создали тип «воинской касты», из которой позднее сформировалось служилое дворянство.106 Таким образом, автор принимал за исходный 158 пункт деятельности норманнов на Руси заключение договора, а за конечный пункт — захват ими власти в качестве господствующего класса; норманны сыграли роль создателей киевского государства; аналогичное мнение о приходе к власти варягов изнутри высказывал и Ключевский, и многие другие авторы.

Этот вывод вызывает сомнения по двум причинам. Во-первых, он не учитывает роль знати-«мужей» в славянском обществе. Власть фактически была в их руках, без их решительного участия нельзя было прийти к соглашению с норманнами; отстранение от власти местного господствующего класса иноземцами невозможно представить себе без борьбы, а в ней «мужи» имели бы поддержку широких масс общества, которые (как показывают многочисленные примеры), как правило, выступали против завоевателей. Итак, концепция о захвате власти норманнами изнутри фактически представляет модификацию внешнего завоевания; и если мы отвергаем одну, то трудно признать другую, тем более что источники не дают ни прямых, ни косвенных указаний на внутренний норманно-славянский конфликт в Киеве; они свидетельствуют, что деятельность Аскольда и Дира, Олега, Игоря была направлена — кроме организации государственного аппарата и осуществления власти — на борьбу с другими славянскими племенами с целью их подчинения Киеву или на походы в другие страны, Византию, к Каспийскому морю.

Во-вторых, против этой концепции говорят также аналогии. Норманны имели широкое поле для организационно-политической деятельности на начальном этапе экспансии в Англии (IX в.). Но они не обнаружили тенденции к объединению Дэнло в единый государственный организм и созданию монархии. В различных пунктах Нортумбрии, Мерсии, Восточной Англии различные «короли» и норманнские ярлыxxxii осуществляли власть каждый сам по себе. Тенденцию к государственному объединению проявляли местные силы, возглавляемые королями Уэссекса. Почему же норманны на востоке должны были 159 иметь более зрелые политические способности? Следует признать, что идея государственного объединения восточных славян выросла на местной основе.

Это подтверждается сравнением второй фазы норманнской экспансии в Англии и на Руси, поскольку оно показывает, что идея политической централизации проявилась в датской экспансии на Западе, а не в шведской на Востоке. В Англии эта фаза принесла норманнам наивысший успех, который выразился в возведении на английский трон Кнута Великого. Датчане действовали уже не стихийно, как в предшествующий период, а планомерно, под эгидой государственной власти. На Руси варяжская экспансия в этот период иногда выражалась в форме нападений, организуемых на собственный риск некоторыми предприимчивыми ярлами, как это видно на примере Эйрика и его брата Свейна, которые действовали по крайней мере без официальной поддержки со стороны шведского короля, остающегося скорее в хороших отношениях с Русью.107 Эта форма экспансии носила характер, сходный с датской стихийной экспансией в Англии в IX в., отличаясь от нее несравненно меньшим размахом. Другая форма шведской экспансии на Руси во второй фазе была целиком подчинена инициативе русских князей, в особенности новгородских, которые использовали наемных варягов в своих войнах для захвата киевского стола, подобно тому как другие русские князья пользовались помощью печенегов или поляков.108 Воинственным варягам были чужды политические мотивы, они имели целью немедленную выгоду, а жадностью к серебру и буйным поведением доставляли своим предводителям много забот, провоцировали против себя и русских горожанxxxiii; однако князья и горожане умели усмирять их своеволие.109 160 Итак, обе формы шведской экспансии на Руси во второй фазе свидетельствуют о полном отсутствии инициативы со стороны шведской государственной властиxxxv; можно ли допустить, чтобы она смогла осуществить покорение восточных славян в первой половине IX в. и сыграть в Восточной Европе роль государствообразующего фактора? С допущениями такого типа мы встречаемся в научной литературе, и как довод приводится поход короля Олава на Куронию, описанный Римбертом.110 Аргумент не представляется убедительным. Если походы организовывали отдельные ярлы, почему не мог и король организовать подобное предприятие?xxxvi Но отсюда еще не вытекает, что вся экспансия варягов находилась под централизованным руководством, а тем более что Древнерусское государство оказалось в зависимости от Швеции. Результаты завоевательной деятельности шведов в Балтийских странах определяют и пессимистическую оценку их возможностей на Руси. И в русских, и в иных источниках господствует глухое молчание о скоординированной королевской властью деятельности варягов и вообще о какой-то активности этой власти на землях восточных славян. Характерно, что на Руси мало известным было даже название Швеции и шведов, которое было заменено названием «варяги», определяющим купцов и наемных воинов шведского происхождения, а не отряды шведского короля. 161

Если датчане выступали в Англии прежде всего как колонисты и захватчики, а шведы на Руси — как купцы и наемные воины, причины этого различия форм деятельности следует искать в местных условиях, которые были не одинаковыми в обеих зонах норманнской экспансии. В Англии были открыты возможности для завоевания, но не для широкой торговли; на Руси было совсем наоборот. Викинги и варяги приспосабливались к местной конъюнктуре и на каждой из этих территорий сыграли различную роль. 162


Комментарии

1 НПЛ, с. 106.

2 Он кончался словами: «И живяше Володимеръ по устроению отьню и дедьню» (ПВЛ, ч. 1, с. 87; Шахматов В. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах, с. 570). Поскольку текст кончался общей характеристикой правления Владимира, очевидно, что он должен был появиться не ранее Ярослава. Вопрос о своде, доведенном до 996 г. и составленном ок. 1030 г., проанализирован в работе: Łowmiański H. Początki Polski, t. 5, s. 9–223. — Прим. авт.

3 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 420.

4 Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение, с. 93. Автор полемизирует с Шахматовым в вопросе о происхождении новгородских известий в «Повести временных лет» и отвергает существование новгородского свода 1050 г., что допускал Шахматов, пытаясь реконструировать этот свод. Лихачев приписывает введение новгородских известий Никону, который мог их получить от новгородца Вышаты.

5 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 541. Ср.: Шахматов А. А. Сказание о призвании варягов. — ИОРЯС, 1904, т. 9, вып. 4, с. 325.

6 Текст расширен новгородскими известиями. См.: Шахматов А. А. Разыскания…, с. 611–612; Лихачев Д. С. Русские летописи…, с. 88; он же. «Устные летописи» в составе «Повести временных лет». — ИЗ, 1945, т. 17, с. 201–224.

7 Пономарев А. Н. Памятники древне-русской церковно-учительной литературы, т. I. СПб., 1894, с. 69–70. («Похвалимъ же и мы, по силе нашей, …великаго кагана нашеа земля, Владимера, внука стараго Игоря, сына же славнаго Святослава…»).

8 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 294, 307. Автор указывает, что в других местах Новгородская летопись называет только три племени, без чуди (НПЛ, с. 106).

9 «О, велика бяше сеця Вожяномъ, и паде ихъ бещисльное число». — НПЛ, с. 17. Поэтому Никон, работая около 1072 г., должен был бы слышать о води из новгородского источника.

10 Об этническом составе северо-западных Новгородских земель писал В. В. Седов (Седов В. В. Этнический состав населения северо-западных земель Великого Новгорода IX–XIV вв. — СА, 1953, т. 18, с. 211 — первое упоминание о води). Следует отметить, что это племя неизвестно «Повести временных лет» под названием «водь»; полагаю, что оно там скрывается под названием «чудь».

11 «Въ лето 6367. Имаху дапь варязи изъ заморья на чюди и на словенех, на мери и на всехъ кривичехъ… имаху по беле и веверице от дыма. Въ лето 6368. Въ лето 6369. Въ лето 6370… И отъ техъ варягъ прозвася Руская земля…» (ПВЛ, ч. 1, с. 18). Известие о варяжском гнете было опущено. Слово «всехъ» в перечислении племен — этноним «весь» — является вставкой «Повести временных лет». (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 336–337.)

12 Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв., т. 1. М.-Л., 1948, с. 248.

13 Известие Нестора об Олеге: «устави варягомъ дань даяти от Новагорода гривенъ 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягомъ» (ПВЛ, ч. 1, с. 20) — Шахматов признает недоразумением (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 330, 305), полагая, что в действительности речь шла о данях, выплачиваемых Новгородом Киеву, как это постоянно практиковалось. Ярослав платил в Киев 2000 гривен, а 1000 гривен раздавал своим дружинникам — «и тако даяху вей посадници Новъгородьстии» (ПВЛ, ч. 1, с. 89); Ярослав прекратил эту выплату.

14 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 305.

15 ПВЛ, ч. 1, с. 97.

16 В известии, полученном императором, говорилось: «Победители-датчане наложили на побежденных дань, и в качестве подати фризы уже уплатили сто фунтов серебра» (Danosque victores tributum victis inposuisse et vectigalis nomine centum libras argenti a Frisonibus iam esse solutas). — Annales Regni Francorum. MGH, SS, Hannoverae, 1895, p. 131.

17 «Норманны сожгли город Андверпа и торговый центр Витла близ устья реки Мозы, наложив на фризов дань» (Nordmanni Andwerpam civitatem incendunt, similiter et Witlam emporium iuxta ostium Mosae fluminis, et a Frisonibus tributum acceperunt. — Annales Fuldenses. MGH SS, t. I. Hannoverae, 1826, p. 360). «В это время норманны, совершая ставший привычным набег на Фризию, на острове Валакра застали наших врасплох, многих перебили, еще больше ограбили. Пробыв здесь некоторое время и взыскав желаемый чинш, они с той же свирепостью обратились против Дорестада, также истребовав дань» (Еа tempestate Nordmanni irruptione solita Frisiam inruentes, in insula quae Walacra dicitur nostros imparatos aggressi, multos trucidaverunt, plures depraedati sunt; et aliquamdiu inibi, commorantes, censu prout libuit exacto, ad Dorestadum eadem furia pervenerunt, et tributa similiter exegerunt. — Annales Bertiniani. — MGH SS, t. 1, Hannoverae, 1826, p. 430). Ср. также нападение норманнов в 842 г. на Квентовик: «Они были столь опьянены грабежами, добытыми пленниками и убийством людей обоего пола, что не оставили в нем ничего, кроме домов, за которые был дан выкуп» (…depraedati onibus, captivitate et nece sexus utriusque hominum adeo debacchati sunt, ut nihil in eo praeter aedificia pretio redempta relinquerent. — Annales Bertiniani, p. 439).

18 Annales Bertiniani, p. 441; Lot F. Naissance de la France, p. 429.

19 «Побежденный Номеногий бежал со своими, а затем отвратил их [норманнов] от своих пределов, послав им с послами дары» (Nomenogiusque victus cum suis fugit, dein per legates muneribus a suis eos sedibus amovit. — Annales Bertiniani, p. 442).

20 «Скотты, в течение многих лет подвергаясь набегам норманнов, сделались [их] данниками» (Scotti a Nordmannis per annos plurimos impetiti, tributarii efficiuntur. — Annales Bertiniani, p. 443).

21 Bielenstein A. Le village d'Appoulé (Opoulé) dans le gouvernement de Kowno et la ville finnoise Apulia (853), p. 69.

22 См.: Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства, с. 175.

23 НПЛ, с. 174 (1016 г.).

24 Rafn С. Antiquités Russes, t. I, p. 286. Нападение ярла Эйрика на Ладогу (997 г.). а после ее завоевания опустошение Гардарики («Сага об Олаве Трюггвасоне»); поход Свейна на Гардарики, где он пробыл лето, а осенью вернулся в Швецию и там умер («Сага об Олаве Святом»); и этот второй поход был, очевидно, в окрестностях Ладоги (Ibid., р. 293). См. подробнее: Рыдзевская Е. А. Сведения о Старой Ладоге в древнесеверной литературе. -КСИИМК, 1945, т. 11, с. 53–57.

25 Кruse F. Chronicon Nortmannorum…, p. 204; Stenton F. Anglo-Saxon England, p. 241.

26 Annales Fuldenses, p. 361; Annales Bertiniani, p. 430.

27 На то, что варяги, жившие среди славян и финнов, не были, по мнению источника, завоевателями, указывает известие, что четыре племени платили одновременно дань заморским варягам.

28 Stender-Petersen A. Études Varègues. II. La tradition Hellespontique chez Saxo. — Classica et Mediaevalia, 1940, v. 3, p. 161.

29 Рыдзевская Е. А. Сведения о Старой Ладоге…. с. 56; В. Равдоникас (Raudonikas W. J. Die Normannen der Wikingerzeit und das Ladogagebiet, S. 139).

30 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 611. Это известие Вернадский (Vernadsky G. Ancient Russia, p. 335) неверно связывает с сообщением «Жития св. Ансгария» о датском походе на славянский город: «Выпал жребий, что им надо было идти на некий город, расположенный далеко оттуда в земле славян» (Ceciditque sors, quod ad urbem quamdam longius inde positam in finibus Slavorum ire deberent) — Vita s. Anskarii, 19. He известно, чтобы датские походы тогда распространялись на восток от Куронии. Представляется более удачным предположение польских историков, которые считали этим городом Волин.

31 ПВЛ, ч. 1, с. 96 (1016 г.).

32 Ключевский В. О. Боярская дума в Древней Руси. СПб., 1919, с. 57. Автор обращает внимание на то, что русская знать гордилась родством с варягами, убитыми в Киеве при Владимире Святославиче, и считает, что она была или считала себя в большинстве своем скандинавского происхождения. Первое предположение было обусловлено господством норманнской теории в то время, когда он писал, второе — свидетельствует о его критическом отношении к этой теории. Полагаю, однако, что, даже допуская вторую возможность, Ключевский занимал ошибочную позицию, поскольку его примеры указывают не на этническую, как он думал, общность, а скорее на единое родовое происхождениеviii (все роды, занимавшие вершину феодальной иерархической лестницы, находились в родстве друг с другом) или же принадлежность к одному и тому же слою общества.

33 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 541.

34 «И бысть у него [Рюрика] воевода, именемъ Олегъ, муж мудръ и храборъ. И начаста воевати, и налезоста Днепр реку и Смолнескъ град». — НПЛ, с. 107. «Воеводой», который не принадлежал к правящей династии, вместо первоначального «князь» называет Олега только свод 1093 г. (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 317).

35 Там же, с. 543–544.

36 Первая новгородская летопись еще не сажает Олега в Новгороде, называя его лишь воеводой Рюрика, правящего в Новгороде. Более определенна «Повесть временных лет», которая говорит о передаче Рюриком «княжения» Олегу, а также называет среди воинов Олега славян (ПВЛ, ч. 1, с. 20. Ср.: Шахматов А. А. Разыскания…, с. 612).

37 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 543. Идентификация Олега с норвежцем Оддом, известным по исландской саге, фантастична (см.: Лященко А. И. Летописные сказания о смерти Олега Вещего. — ИОРЯС, 1924, т. 29, с. 254–288; Беляев Н. Т. Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи. — SK, 1929, t. 3, р. 256), поскольку в ней применен ненаучный метод (отождествление героев разных вариантов одного фольклорного мотива), а так же в свете анализа саг, который выявляет больший архаизм сказания об Олеге по сравнению с сагой об Одде (Stendеr-Реtersen A. Die Varägersage als Quelle der altrussischen Chronik. Aarhus, 1934, S. 182–188). Этой фантазии не спасает и известие Иоакимовской летописи, приведенное В. Н. Татищевым, об Олеге как «урманине» (Vernadsky G. Ancient Russia, p. 366). Татищев имел в виду норманна, а не норвежца, и его сообщение, кстати, не доказывает достоверности факта. Гипотеза о легендарности самого Олега основывается на произвольном толковании его имениix. (Grégoire H. Miscellanea epica et etymologica. — Byzantion, 1936, vol. 11, p. 603.)

38 «И иде Ольгъ Новугороду и отътуда въ Ладогу, есть могыла его Ладозе» (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 612). Ср.: НПЛ, с. 109. А. И. Лященко для подтверждения своей гипотезы хотелось бы похоронить Олега-Одда за морем в Норвегии (Лященко А. И. Указ. соч., с. 272), поэтому он считает, что «могила» обозначала курган, под которым не обязательно хоронили умершего. Но летописные тексты не оставляют сомнения, что под могилами имеются в виду места погребения. (ПВЛ, ч. 1, с. 30).

39 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 334.

40 Грушевський М. Ïcтoрiя Украïни-Pyci, т. 1, с. 365.

41 Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка, т. 2. СПб., 1902, с. 297.

42 Мое предположение о пребывании и деятельности Олега в Смоленске имеет слабую сторону, так как этот город отсутствует в списке «Повести временных лет» (907 г.) городов, зависимых от Киева. — Łowmiański H. Początki Polski, t. 5, s. 208). Прим. авт.

43 О том, что оно имело славянскую форму ужо в IX–X вв., говорит договор с Византией 911 г. (ПВЛ, ч. 1, с. 25). Первоначальная форма у славян, очевидно, была Эльг. — Томсен В, Начало русского государства, с. 125.

44 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 541–542.

45 НПЛ, с. 107; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 323.

46 Там же, с. 319.

47 ПВЛ, ч. 1, с. 20. В Начальном своде было: «и беша у него [Игоря, которого сопровождал как воевода Олег. — X. Л.] Варязи мужи Словене» (НПЛ, с. 107; ср.: ПВЛ, ч. 1, с. 20).

48 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 612.

49 Иначе не объяснить, зачем Никон вписал славян рядом с варягами. Что касается Стендер-Петерсена, который полагал, что варяги — это вообще дружинники, см. ниже.

50 ПВЛ, ч. 1, с. 56.

51 М. Н. Тихомиров полагал, что свод составлен при Святополке (1015–1019), поскольку в нем видно отрицательное отношение к Владимиру (но лишь до крещения). Между этой датой и предложенной нами нет большой разницы. Против времени правления Святополка говорит то обстоятельство, что оно было очень неспокойным и не способствовало развитию историографии.

52 В 1015 г. Ярослав идет походом на Святополка: «…и поидоша противу собе и съступишася на месте близь Любьча. Бысть сеча зъла… и одалати нача Ярославъ» (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 576). В 1018 г. Болеслав Храбрый идет вместе со Святополком на Ярослава: Болеслав «въседъ на конъ, въбрьде въ реку, и по немь вои его. Ярославъ же не утягну испълчитися, и победи Болеславъ Ярослава» (там же, с. 577). После выхода Болеслава из борьбы Ярослав возобновил войну со Святополком (1019 г.): «…бысть сеча зъла, якаже не была въ Руси; и за рукы емлющеся сечахуся… къ вечеру же одоле Ярославъ, а Святопълкъ бежа» (там же, с. 578).

53 Там же, с. 552–554; ПВЛ, ч. 1, с. 54–55.

54 Таковым является упоминание о военной хитрости Олега. Этот сюжет, известный еще на Древнем Востоке, пришел на Русь из Византии при посредстве варягов (Stender-Petersen A. Die Varägersage als Quelle der altrussischen Chronik, S. 105–126)xiv.

55 О легендах, связанных с Олегом, см.: Лященко А. И. Указ. соч., с. 254–288; Stender-Petersen A. Die Varägersage…, S. 91–104. С нашей точки зрения, для исторической роли Олега существенен не мотив, вплетенный в легенду о нем, а сам факт очень раннего появления самой легенды. Источник времени Ярослава говорит о нем: «…и прозъваша и Ольгъ вещии; бяху бо людие погани и невегласи» (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 543). Отсюда вытекает, что «культ» Олега появился в языческие времена, т. е. в X в., и в славянской среде.

56 «Сии же Ольгъ пача грады ставити и дани устави Варягомъ и Кривичемъ и Мери» (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 542) уже после захвата Киева, от которого стали зависеть северные племена. Шахматов признавал, что главный государственный центр был создан в Киеве, а государственные организации на севере развивались в замедленном темпе (Шахматов А. А. Сказание о призвании варягов, с. 342; Разыскания…, с. 327). Он только ошибочно приписывал роль «государствообразующего» фактора варягам.

Позднее я предложил другое решение этого вопроса. В тексте 907 г. название Новгорода отсутствует, что указывает на объединение Киева и Новгорода, скорее всего, после смерти Олега, при Игоре. — Прим. авт.

57 Там же, с. 320. Шахматов считал возможным, что устное сказание приписывало Олегу убийство Кия, Щека и Хорива, а не Аскольда и Дира. Это невозможно, если принять во внимание, что источник взял имена Кия и его братьев не из исторических преданий, а создал их из названия Киеваxvii. На то, что Олег взял Киев без сопротивления и кровопролития, обращал внимание еще Эверс (Ewers J. Das älteste Recht der Russen. Dorpat, 1926, S. 28).

58 См.: Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge. Leipzig, 1903, S. 102. Хотя труд ал-Масуди «Золотые луга» создан в 947 г., содержащиеся в нем известия о славянах скорее восходят к времени пребывания писателя на южном берегу Каспийского моря до 926 г. (Brockelmann С. Al-Masudi. — In: Enzyklopedie des Islam. Leipzig, 1936, S. 464). Нельзя согласиться с мнением Левицкого (Lewiсki T. Państwo Wislan-Chorwatow w opisie al Masudiego. — SAU, 1948, t. 49, s. 26), который отвергает принятую и верную, опирающуюся на русское летописание, интерпретацию, отождествляющую ад-Дира Масуди с Диром летописи, а взамен выдвигает необоснованную гипотезу: вместо ad-Dir он читает [A]ld[a]jr и видит в этом осетинское определение (aeldar — «начальник, князь») князя вислян или Белой Хорватии Константина Багрянородного (Ibid., S, 31, 34). Это толкнуло Пашкевича на еще более смелое чтение: l.d.j.r он читает как L(ę)d(z)j(anie). (Paszkiewicz H. The Origin of Russia, p. 371). С таким же основанием можно предложить чтение dj(e)r(ewa), или деревляне.

59 ПВЛ, ч. 1, с. 18–19.

60 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 540. О том, что Древнерусское государство («Русская земля») существовало до Рюриковичей, см.: Насонов А. Н. К вопросу об образовании древнерусской государственной территории. — ВИ, 1953, № 12, с. 112; рец.: Пашуто В. Т. — ВИ, 1954, № 8, с, 165–169.

61 Легенду о Киеве на Днепре усложняет введенный в «Повесть временных лет» дунайский элемент (ПВЛ, ч. 1, с. 11), возникший из-за существования города Киевец на Дунае. Отсюда известие о царьградском походе Кия. Здесь — источник создания летописцем легенды. Однако известие о перевозчике Кие тоже вымысел, ему напрасно доверял А. Брюкнер (Брюкнер А. Раздел из «Нестора». — Записки науковего товариства iм. Шевченка, 1925, т. 141–143, с. 4).

62 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 543; ПВЛ, ч. 1, с. 39; Рыбаков Б. А. Уличи. — КСИИМК, 1950, в. 35, с. 3–17. Б. А. Рыбаков локализует древнейшие поселения уличей в излучине Днепра (позднейшее правобережное Запорожье), откуда и пошло их первоначальное название: уленчане. Из этих поселений они под напором печенегов отошли на Стугну и заняли город Пересечень, который, по летописи, был их владением. Однако остается вопрос, могли ли уличи в конце IX — начале X в. отнять этот город у мощного Киева? Скорее, рядом с Пересечнями на Стугне и на Днестре существовал еще третий Пересечень, где-то на юге от первого. На этой территории неоднократно повторяются названия Киев и Киевец (ПВЛ, ч. 1, с. 13), Переяславль и Переяславец.

63 См.: Vasiliev A. A. The Goths in the Crimea. Cambridge, 1936, p. 109; Vernadsky G. Ancient Russia, p. 304.

64 Так считал Вестберг (Вестберг Ф. К анализу восточных источников, с. 51), полагая, что уже во время строительства крепости усиливались нападения печенегов на венгров.

65 Macartney С. М. The Magyars in the Ninth Century. Cambridge, 1930, p. 72; Marquart J. Op. cit., S. 28.

66 Macartney С. M. Op. cit., p. 74.

67 Hоman B. Geschichte des ungarischen Mittelajters, Bd. 1, Berlin, 1940, S. 49.

68 Vernadsky G. Op. cit., p. 304.

69 Vasiliev A. Op. cit., p. 110.

70 Шахматов А. Л. Разыскания…, с. 539–540; НПЛ, с. 105–106.

71 Об этой хазарской легенде см.: Шахматов А. А. Разыскания…, с. 426–428. Хазарский источник — «Письмо царя Иосифа» — отразил хазарскую легенду о выплате даней некоторыми славянскими племенами, в частности вятичами и северянамиxxi (Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в., Л., 1932, с. 98). Некоторые исследователи, такие, как Гаркави, Вестберг, Шахматов, соглашаются с этой интерпретацией; ее отвергает Маркварт (Маrquart J. Op. cit., S. 200). Однако выплату дани вятичами подтверждает достоверный русский источник (ПВЛ, ч. 1, с. 18; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 547). Мощь Хазарии признает Б. А. Рыбаков) (Рыбаков Б. А. Русь и Хазария. — Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 76–88). Это правильный взгляд; если говорить о Хазарии третьей четверти IX в., то она была мощной державой в военном и политическом отношенияхxxii, как это видно из византийских источников.

Принятое здесь мнение Шахматова о тмутараканском происхождении эпизода с хазарской данью в виде меча от каждого дыма требует известных оговорок. Вряд ли в Тмутаракани могло сохраниться в XI в. предание о дани, вносимой полянами, т. к. об этом факте не упоминается уже в письме царя Иосифа X в. Лишь в Киеве могли помнить об этом факте. В Тмутаракани, вероятно, это конкретное известие слилось с независимым от него сюжетом о дани в виде мечей, а результатом этой контаминации был эпизод, внесенный Никоном в русское летописание. — Прим. авт.

72 ПВЛ, ч. 1, с. 18 (859 г.). Дань состояла из белой веверицы (белки) с дыма, столько же, сколько платили варягам северные племена. Это сообщение, очевидно, следует приписать Нестору.

73 Очевидно, «Повесть временных лет» взяла за образец известия древнейшего свода о походах Святослава (964–966 гг.)

ПВЛ, ч. 1, с. 20

В лето 6392. Иде Ольгъ на Северяне, и победи Северяны, и възложи на нь дань легъку, и не дасть имъ Козаром дани платити, рекъ: «азъ имъ противенъ, а вамъ не чему».

В лето 6393. Посла къ Радимичемъ, рька: «Кому дань даете?». Они же реша: «Козаромъ». И рече имъ Олегъ: «Не дайте Козаромъ, но мне дайте». И въдаша Ольгови по щьлягу, яко же и Козаромъ даяху.

Шахматов А. А. Разыскания…, с. 547 (Ср.: ПВЛ, ч. 1, с. 47).

И налезе Вятиче, и рече Вятичемъ: «кому дань даете?» Они же реша: «Козаромъ по щьлягу отъ рала дань даемъ» …и приведе къ Кыеву Вятиче и дань на ня възложи.

74 См. выше прим. 2 к с. 147.

75 Рыбаков Б. А. Поляне и северяне (к вопросу о размещении летописных племен на Среднем Днепре). — СЭ, 1947, т. VI–VII, с. 81–105. На основании данных археологии автор передвигает поселения северян на северо-восток, на Сейм и верхнюю Ворсклу. Березовец считает, что культура с захоронениями роменского типа относится к северянам и что это племя жило между Днепром и Десной (Веrеzоvеć D. Т. Do pytanija pro litopysnych siverjan. — Archeolohije, 1953, t. 8, s. 40)xxiii.

76 Marquart J. Op. cit., S. 413; Lewicki Т. Żródła arabskie do dziejów słowiańszczyzny, t. 1, s. 243, 246.

77 Эту удачную мысль высказал Маркварт (Мarquart J. Op. cit., S. 200), однако, он заметил несоответствие этой концепции норманнской теории еще в процессе печатания работы, поэтому в конце ее (Ibid., S. 509) отождествил славянского владыку со Святополком, правившим в Хорватии с резиденцией в Кракове (См.: Маcartney С. Op. cit., p. 66), не принимая во внимание, что помощь армянской оппозиции из Кракова неправдоподобна, нет также указаний об армяно-краковских отношениях в раннем средневековье. Автор мотивировал отказ от своей прежней концепции тем, что Киев в середине IX в. якобы не мог создать государства из-за венгерских нападений, а затем должен был платить дань хазарам. Эти причины не представляются обоснованными. Известие о дани, выплачиваемой полянами хазарам — и к тому же мечами, — в летопись ввел лишь Никон на основании услышанных в Тмутаракани легенд. Оно, очевидно, является эхом хазарского главенства над — другими племенами, северянами и вятичами, а также какого-то конфликта с Киевом. Кстати, дань хазарам была небольшой и не сковывала внутренней деятельности славянских племен. Что касается мнения о якобы главенстве венгров над полянами, оно признается некоторыми историками (Vernadsky G. Ancient Russia, p. 332), однако трудно признать убедительными события, на которые при этом ссылаются. «Повесть временных лет» говорит только о появлении венгров под Киевом во время похода на запад: «Идоша Угри мимо Киевъ горою, еже ся зоветь ныне Угорьское, и пришедъше къ Днепру, сташа вежами; беша бо ходяще акы се Половцы. Пришедше от въстока и устремишася чересъ горы великия яже прозвашася горы Угорьскиа» (ПВЛ, ч. 1, с. 21). Упоминание о венграх под Киевом является, по Шахматову, интерполяцией утраченного и использованного Нестором западнославянского, источника, описывающего приход венгров в Паннонию (Шахматов А. А. Сказание о переложении книг на славянский язык. — Zbornik u slavu V. Jagića. Berlin, 1908, s. 172). Эта вставка без сомнения, носит литературный характер; автор, узнав из своего источника о походе венгров на запад, связал этот факт с названием Венгерской горы под Киевом; доказательств этой связи нет. — Хотя венгерский источник, созданный по мнению некоторых исследователей в XII в., много говорит о зависимости Руси от венгров, но приводит фантастические и не заслуживающие доверия факты. (Magistri, qui Anonymus dicitur. Gesta Hungarorum. Budapestini, 1937, p. 42.) Венгерского вождя Альма никак нельзя отождествлять с киевлянином Олмой, который в XI в. основал церковь в Киеве на Угорской горе (ПВЛ, ч. 1, с. 20). Олма мог происходить из венгров, отсюда могло взять начало название этого места. Но это не свидетельствует о главенстве над Киевом ни хазар, ни венгров. К сожалению, изучение русско-венгерских отношений в IX в. затрудняется не исследованностью ареала венгерского расселения этого времениxxiv. Эти исследования продвинулись вперед, когда установили идентичность двух якобы различных территорий, которые должны были находиться на восток (Этелькёза, или «Район рек») и на запад до Днепра (Левёдияxxv, название, берущее начало от имени одного из вождей). Возникают трудности при локализации этой местности. Макартни локализовал ее на Азовском море, а Грегуар помещает венгерские поселения между Днепром и Серетом (Grégоirе Н. Le nom et l'origine des Hongrois. — Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft, 1937, Bd. 91, S. 630–642) и доказывает, что в них жили около 300 лет (что проблематично). Во всяком случае, если они находились даже в черноморских степях на запад от Днепра, то граничили не с полянами, а с уличами, которые, очевидно, после ухода венгров на запад (под натиском Киева и печенегов) обосновались между Бугом и Днестром. Не представляется правдоподобным предположение, что ал-Якуби имел в виду владыку камских булгар или буртасов (Vаlidi Togan A. Z. Ibn Fadlan's Reisebericht. Leipzig, 1939, S. 309), поскольку распространение на них названия славян в середине IX в. неправомерно. Они не развивали политической экспансии в широком масштабе, как Киев, из которого без сомнения был предпринят поход в Византию уже в 860 г. Более близок к истине Левицкий (Lewicki T. Świat słowiański w oczach pisarzy arabskich. — SAnt, 1949/50, t. 2, s. 349), который ищет «славян» ал-Якуби среди славян, но, полагаю, несправедливо видит в них «вятичей или северян, даже западнокавказских славян, о которых говорил Ибн ал-Факим». Неизвестно, были ли у этих племен настоящие государственные образования, а северяне в середине IX в., хотя бы частично могли входить в состав Древнерусского государства.

Страница 150 вся занята примечанием. OCR.

78 О давних отношениях придунайской Болгарии с Арменией — оба государства были соседями Византийской империи — свидетельствует армянское происхождение династии Самуила (Ivanov J. Proischod nа саr Samuilovija rod. — Sbornik v čest па Vasil N. Zlatarski. Sofija, 1925, S. 55–62); прибытие предков Самуила на Дунай датируется VIII в.

79 «Болгары… жестоким образом двинулись против Людовика, короля Германии, но были побеждены Божьей помощью» (Bulgari… adversus Lodowicum Germaniae regem acriter permoventur, sed Domino pugnante vincuntur. — Annales Bertiniani, p. 448).

80 См.: История Болгарии, т. I. М., 1954, с. 71.

81 Табари, говоря в 896–897 гг. о славянах, скорее имеет в виду вообще балканских славян (Lewicki T. Świat słowiański…, s. 353). Зато позднее Масуди называет болгар уже ветвью славян (Маrquart J. Op. cit., S. 342).

82 Рыбаков Б. А. Торговля и торговые пути. — История культуры Древней Руси. М.-Л., 1948, с. 337.

83 Constantine Porphyrogenitus. Do administrando imperio, cap. 9.

84 См.: Ильинский Г. Σαμβατας у Константина Багрянородного. — Юбiлейний збiрник на пошану академика М. С. Грушевського, т. 2. Киïв, 1928, с. 166–177; Лященко А. И. Киев и Σαμβατας; у Константина Багрянородного. — Доклады АН СССР, 1930, № 4. Что касается хазарской «этимологии» Самбата, предложенной Бруцкусом, см.: Zajączkowski A. Ze studiów nad zagadnieniem chazarskijn. Kraków, 1947, s. 42.

85 Рыбаков Б. А. Ранняя культура восточных славян. — Исторический журнал, 1943, № 11–12, с. 79. Позднее автор отказался от этого положения. (См.: Он же. Образование Древнерусского государства, с. 43).

86 Marquart J. Op. cit., S. 434. Уже Брим связал второе название Киева с именем Самбата, однако он выдвинул неправдоподобную гипотезу о конкретных условиях, в которых произошло изменение названия: при участии Леона Армянина (ум. 814 г.) и строительстве оборонительных сооружений хазарами (Ильинский Г. Указ. соч., с. 171).

87 Это предположение считаю более правдоподобным, чем выдвинутое мной раньше, будто Самбат был основателем одного из киевских городов. (Łowmiański H. Geneza państwa kijowskiego. — SAU, 1949, t. 50, № 10, s. 596.)

88 Упоминание Идриси о путешествиях мусульманских купцов из Армении в Киев, без сомнения, касается более раннего времени (Lewicki T. Świat słowiański…, s. 373). Автор полагает, что оно взято у Ибн Хаукаля (X в.); Поликарп в «Печерском патерике» вспоминает о печерском монахе Агапите, современнике Антония (ум. 1072 г.), который победил в Киеве ученого армянского лекаря. Нет повода сомневаться в реальности этого известия, поскольку оно восходит к «Житию Антония» (конец XI в,), хотя и окружено легендарными подробностями (Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911, с. 196; ср.: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII в, СПб., 1913, с. 259).

89 Пашкевич утверждает, что столицей Руси в первой половине X в. был Новгород, и только в середине века столица была перенесена в Киев (Paszkiewicz H. Op. cit., p. 161, 171); при этом он ссылается на сведения Константина Багрянородного, который якобы называет Святослава Игоревича, сидящего в Новгороде, князем Руси. Автор в этом случае стал жертвой ошибочной интерпретации, может быть, не слишком точного английского перевода. Греческий текст не оставляет сомнений, что, по Констинтину, князем Руси был Игорь, а его сын Святослав правил в Новгороде (Соnstantine Porphyrogenitus, cap. 9). Поэтому Новгород не был столицей Руси. Из дальнейшего текста Константина Багрянородного без сомнения вытекает, что главным центром Руси был Киев, в котором русь, как правящая верхушка, пребывала летом, а в октябре выезжала в зависимые от нее земли, и возвращалась в Киев в апреле, после ледохода на Днепре. Обращает внимание, что император говорит о пребывании Святослава в Новгороде в прошедшем времени; это может свидетельствовать о том, что об этом факте император узнал при заключении русско-греческого договора 944 г., а в момент написания труда не был уверен, действительно ли Святослав еще правит в Новгороде.

90 Рыбаков Б. А. Военное дело (стратегия и тактика). — История культуры Древней Руси, т. 1. М.-Л., 1948, с. 400.

91 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 557. («Иде Володимеръ на Българы… въ лодьях, а Торъки берегомъ приведе на конихъ…» — ПВЛ, ч. 1, с. 59.)

92 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 623; ПВЛ, ч. 1, с. 103.

93 Очевидно, бывали исключения: воевода Претич на ладьях прибыл на помощь осажденному печенегами Киеву (ПВЛ, ч. 1, с. 48. — 968 г.).

94 Шахматов А. А. Разыскания…, с. 544, 546; ПВЛ, ч. 1, с. 42.

95 Например, борьба Ярополка с Олегом (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 551; ПВЛ, ч. 1, с. 53).

96 ПВЛ, ч. 1, с. 89.

97 Brückner A. Dogmat normański, S. 674.

98 Как пример можно привести длительную борьбу киевских князей с древлянами. Она началась, по древнейшей летописи, еще до Аскольда и Дира, продолжалась в X в. Игорем, который был ими убит, как позднее писал Лев Диакон, ошибочно называя древлян германцами (Leonis Diaconic Caloënsis Historiae libri decem, VI, 11, PG, t. 117, 1828), и закончилась после его смерти победой Ольги над древлянами (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 544). Вокруг борьбы с древлянами был создан цикл легенд о мести Ольги за смерть мужа (ПВЛ, ч. 1, с. 40–43). Менее громкой из-за отдаленности Киева, но может быть более упорной была борьба с вятичами. Первым их подчинил Киеву Святослав, но после его смерти они без сомнения разорвали эту связь, поскольку Владимир Святославич должен был их завоевывать снова (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 547, 556; ПВЛ, ч. 1, с. 58). Хотя летописи молчат о ходе дальнейшей борьбы Киева с вятичами, без сомнения, она продолжалась еще долго; Владимир Мономах в своем «Поучении» вспоминает о походах против этого племени. Так же Владимир завоевал радимичей (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 556; ПВЛ, ч. 1, с. 59), хотя киевские князья еще перед этим должны были распространить на них свою власть из-за того, что их поселения располагались на днепровском пути. Правдивость этого известия иногда несправедливо отвергается на основании того, что они были завоеваны Олегом; это возможно, но, очевидно, после смерти Святослава радимичи, как и вятичи, вышли из-под власти Киева. Наконец, перед эпохой викингов славянские племена яростно сопротивлялись кочевникам, как показывают исследования Г. Ф. Корзухиной, опирающиеся на интерпретацию археологических материалов, особенно кладов, очевидно скрываемых населением перед хазарскими наездами (Корзухина Г. Ф. К истории среднего Поднепровья. — СА. 1955, т. 22, с. 61–62).

99 ПВЛ, ч. 1, с. 20; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 395.

100 Аналогичное явление можно наблюдать, например, в отношении Новгорода и таких подвластных ему финских племен, как емь (Шаскольский И. П. Емь и Новгород в XI–XIII вв. — Ученые записки ЛГУ, 1941, вып. 10, с. 107).

101 ПВЛ, ч. 1, с. 59; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 175.

102 Grundmann H. Freiheit als religiöses, politisches und persönliches Postulat im Mittelalter. — HZ, 1957, Bd. 183, S. 34.

103 Куник А., Розен В. Известия ал-Бекри, т. 2, с. 112.

104 См. выше.

105 Куник А., Розен В. Указ. соч., с. 107; Погодин М. П. Исследования, замечания… и лекции по русской истории, т. 3. М., 1846, с. 21. Автор заметил: «Завоевание везде оставляло по себе следы, каких у нас не примечается, следа его не было».

106 Куник А., Розен В. Указ. соч., т. 2, с. 112. Согласовать численную слабость варягов с тезисом норманнской теории о решающей роли норманнов пытался Н. Ламбин (Ламбин Н. Источник летописного сказания о происхождении Руси. — ЖМНП, 1874, июнь, с. 225–263; июль, с. 53–119). С одной стороны, он считал, что варяги составляли корпорацию, которая, называясь русъю, эксплуатировала славян и основала государство, а с другой стороны, что это государство образовалось при помощи славян, которые вступали в варяжские дружины, а сами варяги славянизировались. Автор видел в дружине варяжский институт. После всего этого представляется неожиданным вывод автора о славянском происхождении Древнерусского государства (там же, июнь, с. 234, 238; июль, с. 74).

107 Рыдзевская Е. А. Сведения о Старой Ладоге…, с. 53.

108 Ярополк Святославич имел возможность использовать печенегов в борьбе с Владимиром, как ему советовал его верный слуга Варяжко, однако этого не сделал. Только после его поражения и смерти Варяжко бежал к печенегам и начал с их помощью бороться с Владимиром (Шахматов А. А. Разыскания…, с. 554; ПВЛ, ч. 1, с. 55. — 980 г.). Иначе поступил Святополк, который в борьбе с Ярославом использовал помощь не только печенегов, но и Болеслава Храброго. Из трех соседей, помогающих русским князьям, только у Болеслава была определенная политическая цель.

109 Так, Владимир не согласился заплатить выкуп за захваченный Киев (ПВЛ, ч. 1, с. 56; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 554). Подлинность этого сообщения опроверг Шахматов (там же, с. 482)xxxiv. Действительно, известие об обмане варягов князем имеет характер ходячего анекдота (см.: Stender-Petersen A. Die Varägersage…, S. 38). Не вызывает доверия и хронология (980 г.), поскольку посылка дружинников к императору могла произойти только в период дружественных отношений с Византией, а, очевидно, после войн Святослава и его смерти от рук печенегов между империей и Киевом были враждебные отношения, и еще в 987 г. Владимир считался ее врагом, как это утверждал Яхья ал-Антаки (Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца. — ЗАН, 1883, № 44, с. 23). Однако в летописном рассказе есть историческое зерно — посылка Владимиром вспомогательного отряда в Царьград, что было в 988 г. Это событие в повествовании летописца скорее и было объединено с анекдотом, который отразил недоразумения, возникавшие между русскими князьями и варяжскими наемниками. Владимир отказался от бунтующих варягов, направив их во вспомогательный отряд. Другой пример — варяжская дружина Ярослава Мудрого в Новгороде. Выведенные из терпения ее поведением, новгородцы сами расправились с ней (НПЛ, с. 174; Шахматов А. А. Разыскания…, с. 177).

110 Nеrman В. Die Verbindungen zwischen Skandinavien und Ostbaltikum in der jüngeren Eisenzeit, S. 49.


i В летописях и актах этноним чудь имеет несколько значений: 1) древние эсты, 2) прибалтийско-финские племена вообще; 3) финно-угорское население Заволочья и Подвинья (чаще в форме Заволочская чудь). См.: Попов А. И. Указ. соч., с. 68–72; Пименов В. В. Вепсы. М.-Л., 1965, с. 148–150; Агеева Р. А. Об этнониме чудь (чухна, чухаръ). — В кн.: Этнонимы. М., 1970, с. 194–203.

ii В настоящее время возможность выплаты даней скандинавам населением Северо-Запада, о чем сообщает как «Повесть временных лет», так и исландские саги и восточные авторы, сомнениям не подвергается. Однако вряд ли можно представить эти «дани» как регулярно собираемый и упорядоченный налог, что требовало бы существования организованного скандинавами аппарата управления уже в IX в. (что и предполагалось ранее некоторыми исследователями-норманистами). Вероятнее, что, как и в Англии IX–X вв., это были разовые откупы от грабежа, выплачиваемые отдельным отрядам викингов. Приводимые «Повестью временных лет» сообщения для конца X–XI вв., вероятно, называют размер платы наемным отрядам скандинавов, использовавшихся на великокняжеской службе, а отнюдь не дань скандинавам (ПВЛ, ч. 1, с. 56, 97). Нумизматические данные (Потин В. М. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным. IX–XIII вв. — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970, с. 69) подтверждают то обстоятельство, что приток восточного серебра в 50-е годы IX в. в Скандинавию был незначителен и, видимо, связан с нерегулярными набегами. Зато число монет резко возрастает в 60-е годы, что свидетельствует о значительном усилении контактов со Скандинавией и соотносится некоторыми исследователями с легендой о призвании варягов и даже с реальным появлением скандинавского конунга в Ладоге (Kirpičnikov A. N. Stadt und Gebiet Ladoga zur Zeit des Frühen Mittelalters. — In: Finno-ugri et slavi, S. 146).

iii Ранний контакт скандинавов с мерей очевиден по материалам Сарского городища под Ростовом, где скандинавские вещи, появляющиеся с начала IX в., сочетаются с мерянскими (см.: Леонтьев А. Е. Скандинавские вещи в коллекции Сарского городища. — В кн.: Скандинавский сборник, вып. XXVI. Таллин, 1981, с. 141–150). Сарское городище, действительно, расположено на раннем торговом пути (р. Сара — оз. Неро).

iv Очевидно, что новгородские вечевые традиции, в том числе традиция призвания князей, весьма архаичны. Современные исследователи Новгорода, отвергая «норманистские теории, сводящие установление правопорядка на Руси к призванию варяжской династии», видят «в истории Новгорода победу традиционной, растущей из местных корней государственности над княжеской, ее большую жизнестойкость и обладание более сильными возможностями» (Колчин Б. А., Янин В. Л. Археологии Новгорода 50 лет. — В кн.: Новгородский сборник…, с. 112). Согласно точке зрения В. Т. Пашуто (Пашуто В. Т., Русско-скандинавские отношения…; он же. Черты политического строя…, с. 34–51), варяжские князья были призваны по «ряду» — договору и обязаны были блюсти интересы новгородской конфедерации в целом; таким образом преодолевались сепаратистские устремления верхов каждого отдельного «племени». Это положение совпадает с точкой зрения X. Ловмяньского, считающего, что на тех же условиях были приняты на киевский стол Аскольд и Дир.

v Некоторые современные исследователи считают, что «в ладожских материалах нашла свое решение варяжская проблема. Как это следует из современного анализа русских летописей, „призвание варягов“ — достоверный факт местной ладожской истории. Специфическая обстановка, сложившаяся в середине IX в. в этом центре, выдвинутом далеко на окраину славянских земель, привела к тому, что в Ладоге, по-видимому, на какое-то время утверждается норманнский конунг со своим двором и дружиной. Скандинавские поселенцы оставили после себя особый курганный могильник (в урочище Плакун). Во второй половине IX в. в Ладоге начинается интенсивное нарастание черт древнерусского города. Формируется регулярная уличная застройка, строится каменная крепость. Основное население города — славянские купцы и ремесленники, и заморский военный предводитель с его дружиной выполняет „социальный заказ“ именно этих слоев населения, обеспечивая безопасность города и охраняя его судоходство, в том числе и от своих же норманнских соплеменников, неоднократно угрожавших Ладоге. С начала X в., по мере укрепления центральной княжеской власти, лидирующая роль Ладоги на Северо-Западе снижается. Первенство переходит к Новгороду, где, естественно, ладожские скандинавы не могли претендовать на какие-либо права» (Кирпичников А. Н., Лебедев Г. С., Дубов И. В. Северная Русь. — КСИА, 1981, вып. 164, с. 7). Ладога как международный торгово-ремесленный центр была полиэтничным поселением, где жили и скандинавы; вместе с тем А. Н. Кирпичников предположил, что первая каменная крепость Ладоги, построенная, вероятно, при Олеге, в конце IX в., призвана была защищать город от находников из-за моря — викингов (см.: Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984, с. 23–42).

vi Летописную фразу «ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени» сходным образом понимал уже А. А. Шахматов, отмечавший варяжское происхождение некоторых новгородских мужей (Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, с. 303 и сл.). Д. С. Лихачев считает, что слова «от рода» отражают не этническую принадлежность, но включение в социальную организацию (ПВЛ, ч. 2, с. 245–246). Эти точки зрения, вероятно, не являются альтернативными, если учесть этносоциальный контекст ассимиляции скандинавов среди феодализирующихся верхов древнерусских городов.

vii Ситуация в Киеве, судя по археологическим данным и по свидетельствам письменных источников, отличалась от той, которая сложилась в Северной Руси. Если новгородские князья (Владимир, Ярослав) имели по преимуществу наемников-скандинавов, то, становясь великими киевскими князьями, они не менее широко использовали наемные отряды кочевников. Ни один источник не сообщает о скандинавском подворье в Киеве, тогда как новгородский «варяжский» (Поромони) двор известен уже в первой четверти XI в., что подтверждается и сведениями «Саги об Эймунде» (Мельникова Е. А. Новгород в древнескандинавской письменности. — В кн.: Новгородский край. Л., 1984).

viii Как можно судить на основании «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи, объединение и установление родственных связей между всеми членами древнерусского княжеского дома стало возможно лишь при консолидации феодальной знати, складывавшейся на полиэтничной основе.

ix Прикрепление к имени Олега ряда фольклорных «бродячих» мотивов (в частности, мотива смерти из-за коня — ср. с «Сагой об Одде Стреле») часто и ныне является исходным пунктом для различных ненаучных конструкций (например, Pritsak О. The Origin of Rus’, v. 1. Cambridge (Mass.), 1981, p. 119–153), что, однако, не умаляет достоверности самого факта его существования и деятельности в качестве киевского князя.

x При настоящем уровне исследования различные варианты предания о смерти Олега представляются одинаково гипотетичными.

xi Летописец отмечает (ПВЛ, ч. 1, с. 20), что Олег пришел к Смоленску с кривичами и «прия» град; исследователи усматривают в этом факте компромисс между варяжским князем и местными кривичскими властями (Авдусин Д. А. К вопросу о происхождении Смоленска, с. 64–66; Мавродин В. В., Фроянов И. Я. «Старцы градские» на Руси X в. — В кн.: Культура средневековой Руси. Л., 1974, с. 31).

xii Предполагавшиеся А. Стендер-Петерсеном и другими фольклорные или литературные истоки известия о взятии Киева воинами Олега, притворившимися купцами, находят, по мнению Д. С. Лихачева (ПВЛ, ч. 2, с. 251–252), параллели и в реальной военной тактике.

xiii Реконструкция А. А. Шахматовым текста древнейшего киевского свода, на которую опирается X. Ловмяньский, включает сведения о взятии Олегом Любеча на пути из Смоленска в Киев; вместе с тем важность этого города на пути «из варяг в греки» подтверждает и текст договора с греками, помещенный под 907 г., и сведения Константина Багрянородного (ср. комментарий Д. С. Лихачева в: ПВЛ, ч. 2, с. 250–251); торговля же и военная экспансия, как справедливо указывает сам X. Ловмяньский, были взаимосвязаны.

xiv Подробный анализ легенды см.: Рыдзевская Е. А. К вопросу об устных преданиях в составе древнейшей русской летописи. — В кн.: Рыдзевская Е. А. Указ. соч., с. 173–178.

xv Б. А. Рыбаков считает, что несмотря на существование фольклорных преданий о Вещем Олеге (смерть от коня и др.), этот князь не пользовался популярностью на Руси (Рыбаков Б. А. Киевская Русь. — В кн.: История СССР, т. I. M., 1966, с. 489–490).

xvi Б. А. Рыбаков называет «варяжским» период княжения Олега в Киеве, куда находники пробрались лишь случайно, хитростью. (Там же, с. 489–491.)

xvii Образ Кия соответствует традиционной схеме, распространенной в средневековой историографии, рисующей деятельность правителей древности — основателей городов. В изображении летописца, по всей вероятности, использована собственно русская традиция рассказов о походах на Царьград. Ср. точку зрения Б. А. Рыбакова об историчности Кия и его княжеской биографии: Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества, с. 90–94.

xviii Имя Аскольд (Осколд) соответствует др.-исланд. Höskuldr, имя Дир — др.-исланд. Dýri.

xix Современные реконструкции мифов показали, что имя Кий восходит, вероятно, не к топониму, а к славянскому культурному герою-кузнецу (Иванов В. В., Топоров В. Н. Мифологические географические названия как источник для реконструкции этногенеза и древнейшей истории славян. — В кн.: Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. Методология и историография. М., 1976, с. 120).

xx Как свидетельство русско-хазарских отношений в первой половине IX в. могут быть восприняты приводимые X. Ловмяньским данные «Вертинских анналов» о росах, чей правитель носил титул «хакана». Вместе с тем показательно, что Среднее Поднепровье практически не участвует в обращении дирхема, которое, видимо, контролировал Хазарский каганат (Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной Европе. — В кн.: Древняя Русь и славяне. М., 1979, с. 111–117); этот факт иногда интерпретируется как свидетельство «блокады» Приднепровской Руси Хазарией (Ширинский С. С. Объективные закономерности и субъективные факторы в образовании Древнерусского государства. — В кн.: Ленинские идеи в Изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1970, с. 203–205).

xxi См. выше, прим. к с. 76.

xxii Уже в конце IX в. под натиском печенегов Хазарский каганат начинает утрачивать свое могущество, которое было окончательно подорвано походами киевского князя Святослава, в 964–965 гг., разорившего Итиль и захватившего Саркел. К концу X в. Хазарский каганат перестал существовать ( Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962, с. 426–437).

xxiii Новые данные о северянах и об их связи с памятниками роменско-боршевской культуры см.: Седов В. В. Восточные славяне, с. 133–140.

xxiv Обзор литературы и новые данные о славяно-венгерских отношениях см. в кн.: Москаленко А. Н. Славяно-венгерские отношения в IX в. и древнерусское население Среднего и Верхнего Дона. — В кн.: Проблемы археологии и древней истории угров. М., 1972, с. 189–196.

xxv Левёдию и Этелькёзу упоминает Константин Багрянородный (указ. соч., гл. 38).

xxvi По гипотезе Г. С. Лебедева, Самбатас — крепость, созданная Олегом после захвата Киева как экстерриториальная княжеская резиденция, которая слилась с Киевом во второй половине X в. (Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники древней Руси IX–XI вв. Л., 1978, с. 14). Константин Багрянородный упоминает Самбатас не как второе название Киева, а как Киевскую крепость, у которой собираются однодеревки для похода на Византию. Подобное разделение на собственно город и «порт» характерно для раннегородских поселений.

xxvii Автор справедливо подчеркивает различия в географических условиях Англии и Древней Руси, способствовавшие завоеванию первой. В то же время в Англии существовала давняя, восходящая еще к римскому времени традиция возведения укреплений, которыми были обнесены многие крупные поселения и торговые центры. Более того, в IX в. Альфред Великий основал цепь крепостей (burh) на границе с областью Дэнло для защиты своих владений от датчан (Laing L. and J. Anglo-Saxon England. London, 1979, p. 126–129, 143–151; Biddle M. Towns. — In: The Archaeology of Anglo-Saxon England. Cambridge, 1981, p. 99–150).

xxviii Очевидно, выбор транспорта зависел от целей нападавших и их экипировки. Во многих случаях, когда ограблению подвергались прибрежные поселения, суда викингов, обладавшие малой осадкой, могли подходить практически вплотную к берегу и никаких других транспортных средств для них не требовалось. В ряде других — викинги везли коней с собой на кораблях, так что потребности в поисках коней на месте не было (см.: Almgren В. Vikingatågens höjdpunkt och slut. Skepp, hästar och befästningar. — Тоr, 1963, b. 9, s. 215–250). Лишь иногда возникала ситуация, описываемая автором.

xxix Как показывают исследования последнего времени, водные (речные) пути широко использовались на Руси для транспортировки войска, особенно в Новгородской земле, где летопись отмечает лишь незначительное количество пеших (или конных) походов. См.: Воронин Н. Н. Средства и пути сообщения. — В кн.: История культуры Древней Руси. М.-Л., 1951, с. 280–314; Арциховский А. В. Средства передвижения. — В кн.: Очерки русской культуры XIII–XV вв., т. 1. М., 1970, с. 307–316.

xxx Интерпретация древнеисландского названия Руси — Garðaríki — как «страны городов» представляется сомнительной, как в связи с поздним (не ранее XII в.) возникновением самого названия (до этого времени употреблялось название Garðar, обычно во множ. числе), так и с точки зрения этимологии слова, которое в древнескандинавских языках обозначало «хутор, двор, усадьба». См.: Мельникова Е. А. Восточноевропейские топонимы с корнем garð- в древнескандинавской письменности. — В кн.: Скандинавский сборник, вып. XXII. Таллин, 1977, с. 199–210.

xxxi Ни русские, ни восточные источники не содержат указаний на это обстоятельство, хотя логически оно не исключено.

xxxii Ярл (jarl) — правитель области в раннесредневековой Норвегии, представитель родовой знати; позднее, после сложения раннефеодальных государств в Скандинавии, — высшее должностное лицо, совмещавшее военные и административные функции.

xxxiii О варягах — наемниках см.: Свердлов М. Б. Скандинавы на Руси в XI в. — В кн.: Скандинавский сборник, вып. XIX. Таллин, 1974, с. 55–69; Мельникова Е. А. «Сага об Эймунде» о службе скандинавов в дружине Ярослава Мудрого. — В кн.: Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978, с. 289–295.

xxxiv В настоящее время это сообщение не вызывает сомнений.

xxxv Образование древнешведского государства происходит позже, чем в Дании и Норвегии, лишь в начале XI в.; до этого наибольшей властью обладают конунги Свеаланда, т. е. племенной территории свеев, со столицей в Упсале; однако степень оформленности государственной структуры здесь неясна.

xxxvi Насколько известно по сведениям саг, племенные конунги до XI в. могли лично участвовать и нередко участвовали (особенно в юношеские годы) в викингских походах. По мере становления государственности в Скандинавских странах они все реже возглавляют их, если поход не носит характер государственного предприятия, как, например, крестовые походы в Финляндию и Прибалтийские страны.

Источник: Хенрик Ловмяньский. Русь и норманны. — М.: Прогресс, 1985. Перевод с польского яз. М. Е. Бычковой.

Сканирование: Halgar Fenrirsson

OCR: User Userovich

125 — так обозначается конец соответствующей страницы

По всем вопросам пишите в раздел форума Valhalla: Эпоха викингов