Сага о Союзниках - Саги

Жил человек по имени Офейг[1]. Он жил на западе в Среднем Фьорде на том хуторе, который называется Дымы[2]. Отцом Офейга был Скиди, а мать звалась Гуннлауг. Матерью ее была Ярнгерд, дочь Офейга сына Ярнгерд, с Перевалов на севере[3]. Офейг был женат на Торгерд дочери Вали. Это была родовитая и весьма незаурядная женщина[4].

Офейг был человек большого ума, и к его совету очень прислушивались. Был он во всем муж видный, но хозяйство его было неприбыльным: земель было вдоволь, а движимости не хватало[5]. Он никому не отказывал в угощении, даже если приходилось брать из запасенного впрок. Офейг ездил на тинг вместе со Стюрмиром с Асгейровой Реки[6], который слыл тогда первым хёвдингом у них на западе.

У Офейга с женой был сын[7]; его звали Одд. Это был красивый юноша, не по годам возмужавший. Отец не питал к нему особой любви. Одда нельзя было назвать работящим.

Одного человека, воспитывавшегося на хуторе вместе с Оддом, звали Вали[8]. Это был красивый юноша, и о нем шла добрая слава.

Одд находился дома при своем отце, до тех пор пока ему не исполнилось двенадцать лет[9]. Офейг подолгу не разговаривал с Оддом и мало его любил[10]. Поговаривали, что в округе не было более многообещающего мужа, чем Одд. Однажды Одд завел со своим отцом беседу; он просит отца выделить ему движимость, —

— хочу уехать прочь из страны. Сложилось так, — сказал он, — что ты не оказываешь мне должного уважения. Да и я тебе не подспорье.

— Я не отказываюсь поддерживать тебя, хотя ты прикладываешь для этого немало стараний. И я намерен поступать так и впредь: возможно, позже ты поймешь, какой тебе от меня прок[11].

Одд сказал, что от таких речей пользы немного. На этом они прекращают разговор.

На следующий день Одд достает из чулана мешковину, все снасти для рыбной ловли и двенадцать локтей грубого сукна[12]. Он уходит из дому, не попрощавшись ни с кем, и держит путь на север к Озерному Мысу. Там он вступает в рыбачью артель и просит у рыбаков в долг вещи, которые кажутся ему самыми необходимыми. И поскольку они знали, что Одд из хорошего рода и пользуется доброй славой, они соглашаются уступить ему вещи на время. Он покупает теперь все нужное в долг и после этого рыбачит с ними в течение полугода. Рассказывают, будто больше всего везло тем, с кем выезжал Одд. Он проводит там три зимы и три лета, и вышло так, что он рассчитался с каждым за то, что был должен, и взял себе немалый барыш. Одд никогда не навещал отца, и оба они держались так, будто между ними нет никакого родства. Товарищи Одда любили.

Случается так, что Одд решает перебраться оттуда со своим скарбом на север к Побережьям[13]. Он покупает долю на паромной ладье и умножает свой доход. Вот он уже за короткое время нажил столько, что единолично владеет ладьей. Несколько лет кряду он водит ее между Средним Фьордом и Побережьями. Богатство его растет.

Теперь ему приедается и это занятие. Он покупает долю на корабле[14], и уезжает из страны, и какое-то время плавает по торговым делам, и у него снова все спорится и складывается хорошо. Ему удается добиться богатства и уважения. Вот он по-прежнему занят своим делом, но теперь ему принадлежит весь корабль и большая часть товара на нем. Он проводит время в торговых плаваниях и делается важным и очень богатым мужем.

Одд часто гостил за пределами страны у хёвдингов и сановных мужей, и его везде высоко ценили, как он того заслуживал[15]. Ныне он уже настолько богат, что в плаваниях находятся сразу два принадлежащих ему торговых судна[16]. Рассказывают, что в то время вообще не было купца, который мог потягаться богатством с Оддом. Он был также намного удачливей в пути, чем прочие люди. Никогда не приводил он свой корабль в страну северней Островного Фьорда, и никогда западней Хрутова Фьорда[17].

Упоминается о том, что однажды летом Одд приводит свой корабль в Хрутов Фьорд к Столовой Отмели[18] и собирается остаться там на зиму. Тут друзья начинают уговаривать его осесть в их краях, и по их просьбе он так и делает и покупает в Среднем Фьорде землю, которая зовется Песчаник[19]. Он разворачивает там большое хозяйство и живет на широкую ногу, и рассказывают, что его оседлая жизнь ничуть не менее примечательна, чем его прежние странствия, и во всей северной части страны не было более прославленного мужа, чем Одд. Ему везло со скотом больше, чем прочим людям, и он охотно помогал тем, кто нуждался и жил от него поблизости. Но своему отцу никакой поддержки он не оказывал. Корабль свой он поставил на берег в Хрутовом Фьорде.

Рассказывают, будто здесь, в Исландии, не было более богатого человека, чем Одд. Многие говорят даже, что добра у него было не меньше, чем у троих самых богатых[20]. Достояние его было велико во всем — золоте и серебре, землях и скоте. Вали, родич Одда, сопровождал его повсюду, в Исландии и за ее пределами. Одд сидит теперь на своем хуторе и пользуется той славой, о которой сейчас было рассказано.

Называют человека по имени Глум[21]. Он жил у Лавинного Лба. Место это находится между Стужей и Фьордом Колли. Глум был женат на женщине по имени Тордис. Она была дочерью Асмунда Седоволосого, отца Греттира сына Асмунда[22]. Их сын звался Оспак[23]. Он был велик ростом, силен, задирист и неуживчив. Он рано начал сновать между Побережьями и северными округами и стал статным и очень могучим мужем[24].

Как-то летом Оспак прибыл в Средний Фьорд и стал продавать свою поживу. Однажды он сел на коня, поднялся к Песчанику и встретил Одда. Они обменялись приветствиями и справились друг у друга о всевозможных новостях.

— Вышло так, Одд, — говорит он, — что о вашем хозяйстве идет добрая молва. Люди расхваливают тебя, и все, кто был у тебя, говорят, что довольны своей участью. Надеюсь, что и мне так покажется. Хотел бы наняться сюда к тебе.

— А тебя люди не слишком расхваливают, и слава о тебе нелучшая[25]. Утверждают, будто ты склонен хмурить брови, как водится у вас в роду[26].

— Суди по своему опыту, а не по чужим словам, ведь мало что славят по достоинству[27]. Я ведь не прошу у тебя подарков. Мне нужен только твой кров; кормиться буду я сам[28]. Тогда и увидишь, как тебе это понравится.

— Вы, родичи, надменны и настырны, если вам перечить. Но раз ты так настоятельно просишь меня о крове, рискнем взять тебя на зиму.

Оспак принимает предложение с благодарностью и осенью переезжает на Песчаник вместе со своими пожитками. Он быстро завоевывает расположение Одда, хорошо управляется с хуторскими делами и работает за двоих. Одд к нему расположен. Так проходит полгода, а когда наступает весна, Одд предлагает Оспаку оставаться, и говорит, что так, на его взгляд, будет лучше. Оспак тоже этому рад. Оспак следит за хозяйством, и оно богатеет. Люди диву даются, как же везет Одду. У него и друзей много, и хозяйство теперь процветает; так что никого из бондов нельзя поставить с ним вровень.

Только одной вещи, по мнению людей, не хватает Одду, чтоб вполне соответствовать его положению: нет у него своего годорда. В то время был распространен обычай учреждать новые годорды или покупать их[29], и Одд так и сделал. У него быстро набрались провожатые[30]: все стремились к нему попасть[31]. Некоторое время все спокойно.

III

Одду нравится Оспак, и он дает ему все больше и больше власти на хуторе. Тот работал много и на совесть и был подспорьем в хозяйстве. Проходит зима, и мнение Одда об Оспаке становится тем выше, чем больше дел тому поручают. К осени Оспак пригнал домой скотину с гор, и так удачно, что ни одной овцы не пропало.

Так проходит вторая зима и наступает весна. Тут Одд объявляет, что собирается за море, и говорит, чтобы его родич Вали принял на себя заботы о хуторе.

— Так уж сложилось, родич, что эта работа для меня непривычна, и я бы с большей охотой занялся нашим товаром и движимостью.

Тогда Одд обращается к Оспаку и просит его принять хутор. Оспак говорит:

— Это бремя мне не по силам: я справлялся с ним лишь потому, что рядом был ты.

Одд настаивает, а Оспак отнекивается, хотя на самом деле очень рвется занять место. Наконец он соглашается уступить воле Одда, если тот обещает ему свою поддержку и даст полномочия. Одд говорит, что Оспак сможет распорядиться его владениями так, что слава Одда и уважение к нему будут расти, — мол, никто другой неспособен, да и не хочет, надзирать за его имуществом лучше Оспака. На этом разговор завершается.

Одд готовит теперь корабль к отплытию и велит поднять товар на борт. Долгие сборы Одду не понадобились. С ним вместе едет Вали. Когда Одд уже совсем готов отплыть, люди выходят проводить его до корабля. Оспак провожал его всю дорогу. У них было о чем поговорить.

Когда до корабля осталось совсем недалеко, Одд сказал:

— Есть еще одна вещь, насчет которой пока не решено.

— Не распорядились моим годордом, — говорит Одд, — и я хочу, чтобы его принял ты.

— Это совсем ни к чему, — говорит Оспак, — для этого я не гожусь. Я и так взвалил на себя столько, что еще неясно, справлюсь я или нет. Никто не подходит для этого дела лучше твоего отца. Он человек мудрый и искушен в тяжбах.

Одд сказал, что ни за что не поручит годорд отцу, — и я хочу, чтоб его принял ты.

Оспак уклоняется от поручения, хотя очень рад ему. Одд сулит ему свой гнев, в случае если Оспак откажется, и при их расставании Оспак принимает годорд[32]. Затем Одд отплывает, и поездка его, как обычно, была удачной. Оспак едет домой, и об их уговоре с Оддом немало пересудов. Поговаривают, что Одд передал этому человеку, Оспаку, слишком большую власть в руки.

Летом Оспак выезжает со своим отрядом на тинг[33]. В поездке он проявил себя с лучшей стороны и удачно решил все тяжбы, где требовалось его вмешательство[34]. Он уезжает с тинга, заслужив уважение. Оспак рьяно защищает своих людей и не уступает даже в мелочах; правда, там на них никто особенно не нападал. Он добр ко всем соседям и охотно помогает им. Хутор, по общему мнению, процветает ничуть не меньше, чем прежде. Работа кипит, и хозяйство богатеет. Так проходит лето. Оспак едет на осенний тинг и освящает его[35]. Позже осенью Оспак отправляется в горы за овцами и отряжает других сгонять кладеную скотину, и ее собирали как следует. Потрудились на совесть: ни одной овцы не пропало ни у самого Оспака, ни у людей Одда.

Осенью вышло так, что Оспак выехал на север в Тальниковую Долину[36] ко Двору Свалы[37]. Там жила женщина по имени Свала. Оспаку оказали радушный прием. Свала была молода и красива. Она беседует с Оспаком и просит его помочь с хутором,

— я слышала про тебя, что ты отличный хозяин.

Оспак отнесся к этому благосклонно, и они беседовали еще долго. Они пришлись друг другу по нраву и стали ласково переглядываться. Беседа повернулась так, что Оспак спрашивает, кто ведает замужеством Свалы[38].

— У меня нет более близкого родственника, — говорит она, — из числа сколько-нибудь стоящих, чем Торарин Годи Длинной Долины[39].

Затем Оспак едет встречаться с Торарином. Там его приняли скорее хорошо, чем плохо. Вот Оспак сообщает, с чем приехал, и сватается к Свале. Торарин говорит:

— У меня нет охоты делаться твоим тестем. Много чего сказывают про твои занятия. Я ясно вижу, что таким людям, как ты[40], нельзя подавать обе руки сразу. Придется, видно, пойти на одно из двух: нужно или сворачивать хозяйство Свалы и привозить ее сюда насильно, или махнуть на вас рукой. Сейчас я встревать не стану, но на женитьбу эту согласия все равно не дам[41].

После этого Оспак едет обратно на Двор Свалы и рассказывает ей, как обстоит дело. Они устраивают помолвку, и невеста обручает себя сама и переезжает к нему на Песчаник[42]. Но хутор на Дворе Свалы они держат за собой и ставят нескольких людей надзирать за ним. Оспак сидит теперь на Песчанике и хозяйствует с размахом. Однако он успел прослыть человеком неуживчивым.

Вот проходит зима, а летом в Хрутов Фьорд приплывает Одд. Удача ему снова благоприятствовала, и он умножил свои деньги и славу. Он приезжает домой на Песчаник и осматривает свои владения; ему кажется, что за ними в его отсутствии следили хорошо, и он доволен. Так проходит лето.

Как-то раз Одд напоминает Оспаку, что было бы неплохо вернуть ему годорд.

— Да, — говорит, — это то дело, которое я меньше всего хотел взваливать на себя и к которому я менее всего пригоден. Я и сам жду случая вернуть годорд. Но я полагаю, что такие вещи обычно делаются либо на весенних тингах, либо на осенних[43].

Лето подходит к концу, и приближается время осеннего тинга. Утром в тот день, когда должен был быть осенний тинг, Одд просыпается и видит, что в покоях мало народу. Он спал крепко и долго, а теперь вскакивает и убеждается, что люди ушли из дому. Ему это показалось странным. Он молча собирается в путь и едет с несколькими людьми на осенний тинг, дивясь случившемуся. А когда Одд со своими спутниками прибыл на место, там было многолюдно, но тинг уже освятили, и народ собрался разъезжаться по домам[45]. Тогда Одд хмурит брови: произошедшее его озадачило. Люди едут домой, и проходит еще несколько дней.

Однажды, когда Одд сидит за столом, а Оспак напротив него, Одд внезапно для всех опрокидывает стол и подскакивает к Оспаку с занесенной секирой, требуя тут же отдать годорд.

— Тебе не стоило лезть с таким пылом. Ты можешь принять свой годорд в любой миг, когда хочешь: я просто не знал, всерьез ли ты намерен забрать его.

Затем он протянул руку и отдал Одду годорд[46]. Покамест все было тихо, но отныне между Оддом и Оспаком сделалась вражда. Оспак стал довольно груб в общении. Люди подозревают, что Оспак рассчитывал удержать годорд за собой и вовсе не собирался возвращать его Одду, и так бы оно и было, если б его не вынудили отступиться. Он забросил хозяйство, а Одд ему ничего не поручал. Друг с другом они не разговаривали.

Однажды Оспак стал собираться в дорогу. Одд делал вид, что ничего не замечает. Они расстались не попрощавшись. Оспак едет теперь на свой хутор на Двор Свалы. Одд делает вид, будто ничего не случилось, и некоторое время все тихо.

Упоминается о том, что осенью люди отправляются в горы за овцами, и исход для Одда разительно отличался от того, что бывало с ним прежде. Он недосчитался сорока кладеных баранов из числа самых лучших в его стаде. Теперь ищут повсюду — в горах и на пустоши, — но тщетно. Все это сочли странным, так как Одду, по общему мнению, всегда везло со скотом больше, чем прочим людям. Поиски вели с таким рвением, что искали пропажу в чужих округах и домах людей, но все впустую. В конце концов суматоха улеглась; однако пересуды, что бы это могло значить, не прекращались. Зимой Одд был невесел.

Вали, родич Одда, допытывался у Одда, почему тот невесел:

— Неужто тебя печалит сама пропажа? Птице столь высокого полета, как ты, не к лицу горевать о подобных вещах.

— Потеря баранов меня не печалит. Гораздо хуже то, что я не знаю наверняка, кто их украл.

— Уверен ли ты, — говорит Вали, — что за этим стоит дурной умысел, и кого ты подозреваешь?

— Скажу без утайки: я полагаю, что баранов украл Оспак.

— Вот и закончилась ваша дружба. После того как ты посадил Оспака надзирать за всем твоим имуществом, к этому шло.

Одд сказал, что это было величайшей глупостью и что, мол, еще дешево отделались.

— Многие люди говорили тогда, что твое решение странно. Теперь же я хочу, чтобы ты не спешил затевать тяжбу, чтобы ущемить его. Иные не преминут сказать, что обвинения голословны. Давай договоримся, — говорит Вали, — ты поручаешь разведать, как обстоит дело, мне, а я должен буду выяснить правду.

Вот они договариваются об этом. Теперь Вали собирается в путь и берет с собой товар; он едет верхом на север к Озерной Долине и Длинной Долине и распродает товар. У Вали было много друзей, и он слыл человеком доброжелательным. Он едет своей дорогой, пока не приезжает на Двор Свалы, где его хорошо приняли. Оспак был в приподнятом настроении. Наутро Вали собирается уезжать. Оспак вышел провожать его со двора и много расспрашивал про Одда. Вали отвечал, что дела его идут неплохо. Оспак хорошо отозвался об Одде и назвал того богачом, живущим на широкую ногу, —

— Впрочем, он, как будто, понес большой убыток осенью?

— Какие у вас мысли насчет пропажи овец? Одду долгое время везло со скотом.

— Не все так просто. Кое-кто думает, что это дело рук злоумышленников.

— На такое трудно решиться; немногие способны на подобное.

— Он мало говорит об этом вслух, но другие упорно твердят, что это, так или иначе, дело рук злоумышленников[47].

— Ну раз уж наш разговор, — говорит Вали, — пошел в эту сторону: многие не исключают, что виновник здесь ты. Люди сопоставляют, что вы с Оддом враждебно расстались, а пропажа произошла вскорости после этого.

— Не ожидал я услышать такие слова от тебя, и если б мы с тобой раньше не были так дружны, я бы жестоко мстил за них.

— Сейчас бесполезно что-либо скрывать или распаляться напоказ. Тебе все равно не отвести от себя обвинений. Я уже понял все по твоему хозяйству. И я ясно вижу, что у тебя на хуторе гораздо больше запасов, чем ты мог нажить честно[48].

— Едва ли кто-нибудь сможет это подтвердить. И я не знаю, каких речей ждать от врагов, если так говорят друзья.

— Никакой вражды к тебе с моей стороны нет, ведь говорим мы с глазу на глаз. Теперь, если ты поступишь, как я советую, и пойдешь мне навстречу, тебе будет легко выпутаться, потому что я сам позабочусь об этом. Я продавал свой товар в разных местах в этих округах. Я скажу, что его принял ты и расплатился со мной мясом и другими вещами. Едва ли меня кто-нибудь заподозрит. Я берусь устроить все так, чтобы тебе не было никакого бесчестья, если ты последуешь моему совету.

— Тогда будет хуже, — говорит Вали, — и ты сам это навлек на себя.

После этого они расстаются, и Вали едет домой. Одд спрашивает, удалось ли ему докопаться до правды насчет пропажи овец. Вали отвечал, что положение не из лучших.

— Довольно скрывать, что овец украл Оспак! Ты бы не преминул его выгородить, если бы знал как.

Остаток зимы проходит спокойно. А когда наступает весна и подходит срок вызова на тинг[49], Одд выезжает из дому с двумя десятками людей[50] и держит путь на Двор Свалы.

Когда они были уже на подходе к хутору, Вали сказал Одду:

— Теперь спешивайтесь, а я подъеду к дому, встречу Оспака и выясню, не хочет ли он замириться. Тогда не придется возбуждать тяжбу[51].

Они так и поступают. Вали едет к хутору. Никого снаружи не было. Двери были открыты. Вали заходит внутрь. В доме было темно. Совершенно внезапно с помоста вскакивает человек и рубит Вали между лопаток так, что тот сразу рухнул.

— Спасайся, несчастный, ибо Одд близко от хутора и хочет убить тебя! Вышли ему навстречу свою жену, и пусть она скажет, что мы с тобой уже замирились, и ты признал обвинение, а я, мол, поехал дальше в долину взимать свои недоимки.

— Случилось худшее из дел. Я предназначал этот удар Одду, а не тебе.

Вот Свала встречается с Оддом и говорит, что Оспак и Вали заключили мировую — и Вали просил тебя поворачивать назад.

Одд поверил ее словам и уехал домой. Вали распрощался с жизнью, и его тело отвезли на Песчаник[52]. Одд счел, что это большая и дурная новость. О действиях Одда пошла дурная слова; люди сочли, что он был на редкость нерасторопен.

Вслед за этим Оспак исчезает, и люди не знают, что с ним приключилось[53].

Теперь следует рассказать о том, что Одд выносит тяжбу об убийстве на тинг и вызывает свидетелей из числа соседей. Далее случается такое событие, что один из названных им свидетелей умирает. Одд вызывает другого свидетеля заместо покойного[54]. Вот люди едут на тинг, и до открытия судов все спокойно[55]. Когда суды открываются, Одд выдвигает иск об убийстве, и это проходит гладко. Затем предлагают оспорить тяжбу. Неподалеку от судилища сидели хёвдинги, Стюрмир и Торарин, каждый со своим отрядом.

— Сейчас время оспорить тяжбу об убийстве. Не хочешь ли дать ей отвод?

— Не буду встревать. Мне кажется, что у Одда есть веские основания добиваться возмездия за смерть такого человека, как Вали. А того, кто убил, я считаю худшим из людей.

— Да, — говорит Стюрмир, — человек он и впрямь нехороший. Однако он тебе вроде как родственник[56]?

— Это я ни во что не ставлю, — говорит Торарин.

— Оцени, сколь возрастут наши трудности и насколько тяжелей нам придется, если его осудят. Затронут наш интерес: так давай же вмешаемся в тяжбу и дадим ей отвод, ибо мы оба видим, как это сделать.

— Это мне было понятно давно, — говорит Торарин, — но я по-прежнему не считаю уместным препятствовать тяжбе.

— И все же она касается тебя, и люди скажут, что ты поступил малодушно, раз дал ход тяжбе, где напрашивался отвод. Кроме того, сказать по правде, будет неплохо, если Одд убедится, что помимо него, есть и другие стоящие люди. Он и так топчет нас с нашими провожатыми, как хочет, так что одно только его имя и слышно[57]. Нет беды в том, что он поймет на опыте, как хорошо он разбирается в законах.

— Тебе решать, а я помогу тебе. Но дело это невыигрышное и, скорее всего, кончится плохо[58].

— Надо позаботиться, чтобы до этого не дошло, — говорит Стюрмир, вскакивает со своего места, подходит к судилищу и спрашивает, что за тяжбы там разбирают. Ему сказали.

— Так уж получилось, Одд, что против твоей тяжбы нашлись возражения. Ты неправильно возбудил иск и назвал десять свидетелей, сидя у себя дома. Это незаконно. Ты должен был сделать это на тинге, а не у себя в округе. Так что либо выходи из суда прямо сейчас, либо мы произнесем отвод, как положено[59].

Одд молчит и обдумывает положение. Он находит, что все так и есть, покидает судилище вместе со своим отрядом[60] и направляется к своей палатке. Когда он заступает в проход между палатками, навстречу ему идет человек. Он уже в возрасте. На нем черный плащ с отстежными рукавами, заношенный почти до дыр[61]. Только один рукав пристегнут к плащу, и человек закинул его себе за спину[62]. В руке у него палка с шипом, на лоб надвинута широкополая шляпа, очи опущены долу[63]. Он с силой опирается на палку и идет изрядно ссутулившись. Это прибыл старый Офейг, отец Одда.

— Рановато выходите вы из суда, — говорит он, — больно уж вам везет, коли вы управляетесь со всеми делами столь скоро. А что, этот Оспак уже осужден?

— Морочить меня, старика, — не дело для хёвдинга. А почему ж он не осужден? Разве его вина не доказана?

— За чем же тогда дело стало? — говорит Офейг. — Я-то думал, что он понесет наказание. Или это не он убил Вали?

— Против тяжбы нашлись возражения, и она не пошла.

— Как можно вообще возражать против тяжбы столь богатого человека[64]?

— Они заявили, что свидетели из числа соседей вызваны неправильно, — говорит Одд.

— Не было бы такого, если б ты сам занялся тяжбой, — говорит Офейг, — но, впрочем, может статься, ты лучше приспособлен для барышей и поездок, чем для образцового ведения тяжб. Однако я все же надеюсь, что ты не сказал мне всей правды.

— Это возможно, — говорит Офейг, — только я сразу понял, едва ты выехал из округи, что тяжба возбуждена неверно. Но ты возомнил, что сам себе голова, и не удосужился спросить ни у кого совета. Теперь можешь расхлебывать это дело сам. Не исключено, что это тебе удастся, но таков уж удел всех, кто считает других хуже себя.

— Тяжбу твою можно спасти лишь в том случае, если ты обратишься ко мне. Насколько ты, однако, готов помочь деньгами тому, кто наведет в твоей тяжбе порядок?

— Я не поскуплюсь на расходы, если кто-нибудь примет тяжбу.

— Тогда дай старику в руки какой-нибудь толстый кошель, ибо глаза людей косеют от денег[66].

— Был ли произнесен отвод, как положено по закону?

— Нет, мы ушли из суда до того, — говорит Одд.

— Правильно лишь то, что ты делал не думая[67].

На этом они расстаются, и Одд идет к себе в палатку.

Теперь следует поведать о том, как старый Офейг направляется в Поля[68] и идет к судилищу. Он подходит к Суду Северной Четверти[69] и спрашивает, как идут тяжбы. Ему сказали, что некоторые уже решены, а по другим готовятся вынести приговор.

— Как продвигается тяжба Одда, моего сына, и завершена ли она?

— Против тяжбы нашлись возражения, — говорят они, — ее неправильно возбудили.

— Да, — говорит наш Офейг, — не позволите ли мне зайти к вам в судилище? Они разрешают это. Он заходит в круг для судей и усаживается.

— Как же так? — говорит Офейг. — Неужто Оспака обвинили ложно? Разве он не убивал Вали без всякой на то причины? Неужели все это сочли недостаточно очевидным?

— Против тяжбы нашлись возражения, и она не имела ходу.

— Что именно было оспорено? — говорит Офейг.

— Все ясно, — говорит он. — И вам показалось сколько-нибудь справедливым обращать внимания на вещи, ничего не стоящие, и избавлять от наказания худшего из людей, вора и человекоубийцу? Не берете ли вы на себя слишком много, вынося приговор против справедливости, и оправдывая того, кто достоин смерти?

Они сказали, что им это тоже кажется неправильным, но они ничего не могут поделать.

— Все может быть, — говорит Офейг. — А вы приносили клятву? — говорит Офейг.

— Так должно было быть, — говорит он. — А какие слова вы при этом произносили? Что-то в том роде, что вы будете судить, исходя из того, что найдете наиболее справедливым и правильным и более всего соответствующим закону? Вы должны были говорить примерно так[70].

— А что может быть справедливей и правильней, чем объявить худшего из людей вне закона, подлежащим убийству и лишенным права на всякую помощь, если он изобличен в краже и вдобавок убил ни в чем не повинного человека, Вали? Но есть еще один довод: когда преступают клятву, это уже можно назвать податливостью. Вдумайтесь хорошенько, что для вас важнее — два слова, указующие на правду и справедливость, или одно единственное, отсылающее к законам? Вам, конечно, покажется, если вы способны видеть суть, что гораздо большая ответственность — объявить свободным того, кто заслуживает смерти, тем более что ранее вы принесли клятву, что будете судить по справедливости. Теперь можете сами видеть, что уйти от ответственности в любом случае не удастся, и выбор ваш труден.

Офейг то достает кошель из под полы плаща, то прячет его назад. Он убеждается, что их глаза следят за мошной. Тут он сказал им:

— Стоило бы все-таки судить по правде и справедливости, как вы присягали, а взамен получить благодарность толковых мужей и правдолюбов[71].

Затем он достал кошель, высыпал из него серебро и сказал им так:

— Сейчас я выкажу вам свою дружбу, — говорит он, — но делаю это скорее ради вас, нежели в своих интересах. Я поступаю так не потому, что некоторые из вас — мои друзья, а другие — мои родичи, а потому, что все вы — люди нуждающиеся и предоставлены самим себе. Я хочу дать каждому из тех, кто сидит в суде, по эйриру серебра[72], а тем, кто будет подытоживать тяжбу[73], — по полмарки[74]. Тем самым вы разом и получите деньги, и снимите с себя груз клятвопреступления, которого следует избегать в первую очередь.

Они обдумывают положение и, поддавшись на уговоры Офейга, решают, что он говорит дело, и что они перед этим действительно нарушили клятву, и они принимают предложение Офейга. Сразу вслед за этим послали за Оддом, и он прибыл на место суда. Хёвдинги к тому времени уже удалились в свои палатки[75]. Тут же начинают слушать тяжбу и Оспака объявляют вне закона. После этого называются свидетели того, что приговор вынесен. С этим люди отправляются по своим палаткам. Ночью о случившемся не прознал никто.

А утром на Скалу Закона[76] поднимается Одд и громко объявляет:

— Здесь ночью в Суде Северной Четверти за убийство Вали был осужден человек по имени Оспак. А про приметы осужденного следует сказать, что он большого роста и мужиковат. У него темные волосы и грубые черты лица, черные брови, здоровенные руки, толстые ноги, и все сложение на диво крупно, а вид — самый что ни на есть злодейский[77].

Теперь люди в изумлении хмурят брови, ведь многие до этого слыхом не слыхивали о тяжбе. Людям кажется, что Одд рьяно вел преследование и ему сильно повезло, учитывая все обстоятельства.

VII

Рассказывается о том, как Стюрмир и Торарин беседуют друг с другом.

— Крепко опростоволосились мы из-за этой тяжбы и покрыли себя позором. Торарин говорит, что этого следовало ожидать, —

— Да, — говорит Стюрмир. — Видишь ли ты теперь какой-нибудь способ исправить положение?

— Не знаю, удастся ли провернуть быстро, — говорит Торарин.

— Можно было бы вчинить иск за подкуп суда, и дело должно выгореть[78].

После этого они расходятся по своим палаткам. Вот они созывают друзей и союзников на сходку. Первым среди них был Хермунд сын Иллуги[79], вторым — Геллир сын Торкеля[80], третьим — Эгиль сын Скули[81], четвертым — Железный Скегги сын Эйнара[82], пятым — Бродди Бородач сын Бьярни[83], шестым — Торгейр сын Халльдоры[84], далее — сами Стюрмир и Торарин. Эти восемь человек сидят теперь за беседой. Стюрмир и Торарин подробно излагают весь ход тяжбы и рассказывают, как она обернулась и какой большой куш можно сорвать на ней, — имущество Одда де столь велико, что всем хватит сполна. Они решают действовать сообща во всем, что касается тяжбы, и дают обет изгнать противника, либо навязать ему мировую на своих условиях. Затем они заключают между собой союз и скрепляют его клятвами, считая себя непреодолимой силой, перед которой тушуется любая воля и которую не проймет ни один законник. Проговорив все это друг другу, они расстаются; люди едут с тинга домой, и первое время их договор держится в тайне.

Одд очень доволен своей поездкой на тинг, и их отношения с отцом несколько потеплели по сравнению с прежним. Остаток зимы Одд сидит, ничего не предпринимая. А весной отец с сыном встречаются в бане[85], и Офейг справляется о новостях. Одд сказал, что не слыхал ничего примечательного, и спрашивает, что известно отцу. Офейг говорит, что Стюрмир с Торарином собрали народ и рассчитывают ехать к Песчанику вызывать Одда на тинг. Одд спрашивает, какую причину они нашли. Офейг излагает ему весь их замысел.

— Может статься однако, что самим вам не справиться.

Вот подходят сроки вызова на тинг, и Стюрмир с Торарином являются к Песчанику с большим числом людей. У Одда на хуторе тоже было много народу. Стюрмир и Торарин приступают к делу и вызывают Одда на тинг за то, что по его наущению в суд противозаконно были внесены деньги.

Ничего большего не происходит, и Стюрмир и Торарин со своим отрядом уезжают прочь.

Вот отцу с сыном снова случается встретиться. Они беседуют, и Офейг спрашивает у Одда, по-прежнему ли тот не берет случившееся в голову.

— Я другого мнения, — говорит Офейг, — но насколько у тебя точные сведения о том, что происходит?

Одд отвечал, что знает о событиях, которые случились к тому времени.

— У этого дела куда более длинный след, чем тебе кажется: по моим сведениям, шестеро виднейших хёвдингов страны вошли в тяжбу против тебя.

— А что еще делать, кроме как ехать на тинг и искать там поддержки?

— По-моему, это безнадежно в столь проигрышной тяжбе, как эта. К тому же не стоит ставить свою славу под удар, полагаясь на милость большинства.

— Мой совет таков: ты снарядишь свой корабль к началу тинга. Будь готов отплыть в море со всем твоим имуществом прежде, чем люди вернутся с тинга домой. Однако как тебе больше нравится распорядиться деньгами — чтобы их у тебя отняли враги или чтоб держал я?

Вот Одд вручает отцу толстый кошель, набитый серебром, и на этом они расстаются. Одд снаряжает теперь свой корабль и определяет, кому с ним плыть. Приближается время тинга, и о приготовлениях Одда знают немногие, потому что он действует скрытно.

VIII

Вот хёвдинги выезжают на тинг со множеством народа. Старый Офейг ехал с отрядом Стюрмира[86]. Пятеро Союзников — Эгиль, Геллир, Стюрмир, Хермунд и Торарин — договорились встретиться на Пустоши Синего Леса[87]: оттуда они вместе двинулись на юг к Полям Тинга. Двое — Бродди Бородач и Торгейр сын Халльдоры из Банной Долины — прибыли с востока. Железный Скегги прибыл с севера; эти трое поравнялись с остальными у Китового Склона[88]. Теперь все отряды совместно въезжают на Поля, а оттуда — на сам тинг. Там только и было разговоров, что о тяжбе Одда. Всем казалось само собой разумеющимся, что прений не будет: считанные люди могли решиться оспаривать иск. К тому же это выглядело бессмысленным, учитывая, какие хёвдинги стояли за ним. Сами Союзники тоже были уверены в победе и изрядно бахвалились. Никто не сказал им поперек ни единого слова. Одд никому не предлагал принять его тяжбу. Он спустил на воду свой корабль в Хрутовом Фьорде, как только люди уехали на тинг.

В один из дней старый Офейг вышел из своей палатки, и у него тяжело на душе; помощи он нигде не видит, а противник силен. Трудно ему одному тягаться с такими хёвдингами, а в иске не к чему придраться. Он идет сгорбившись и плутает между палатками, спотыкается и долго бродит по тингу. Наконец он приходит к палатке Эгиля сына Скули. В это время к Эгилю для беседы пришли какие-то люди. Офейг отступил от двери и ждал, пока люди эти не уйдут. Эгиль вышел проводить их, и когда он хочет зайти обратно в палатку, к нему устремляется Офейг, приветствуя Эгиля по имени.

Эгиль посмотрел на него и спросил, кто он такой.

— Тогда ты, наверное, захочешь поговорить о его тяжбе, но нужно говорить не со мной. Тут все закручено так, что от меня одного ничего не зависит. Тяжбой этой, в основном, ведают другие люди — Стюрмир и Торарин. Они-то и принимают большинство решений, а мы поддерживаем их.

Офейг отвечает ему стихом, сорвавшимся у него с уст:

№ 1
Впору бы прежде
Вспомнить об Одде, —
Не шел никогда я
Сыну на помощь.
Плохо следил
Остолоп за законом,
Хоть денег имел он
Полные жмени.

№ 2
Старому сидню
Нет слаще отрады, —
С мужем почтенным
Перемолвиться словом.
Мне ты навряд ли
В беседе откажешь,
Ибо мужи тебя
Мудрым считают.

— Однако лучше бы мне избрать для потехи иное занятие, чем обсуждать дела Одда: бывало, шли они и получше, чем ныне. Ты ведь не откажешь мне в беседе. Для старика вроде меня нет большей радости, чем говорить с людьми твоего круга и коротать так минуты жизни.

Затем они вдвоем заходят внутрь и усаживаются.

— Я слышал о тебе лестные слова. Сказывали мне, что ты ни для кого не жалеешь пищи и живешь на широкую ногу, и в этом мы с тобой не так уж несхожи. Оба мы знатного рода и держим отличные земли, но хозяйство сулит нам убыток. А еще мне рассказывали, что тебе нравится помогать друзьям.

— Мне лестно, что нас с тобой славят одинаково, ибо я знаю о тебе, что ты знатен родом и мудр.

— Но есть и различие: ты — большой хёвдинг, не страшишься ничего и не уступаешь никому, с кем бы ни имел дело, а я — человек маленький. Но нрав у нас с тобой общий, и большая досада, что столь видным людям, как ты, не хватает денег.

— Не исключено, что вскоре все переменится и дело пойдет на лад.

— Сдается мне, — говорит Эгиль, — что если нам перепадет добро Одда, мы сполна обеспечим себя, ибо нам немало рассказывали о его несметных сокровищах.

— Не преувеличивают те, кто называют его богатейшим человеком в Исландии. Но тебе, наверное, любопытно, какая часть его имущества отойдет тебе, ведь ты сильно нуждаешься в деньгах.

— Все верно, — говорит Эгиль, — ты добрый и мудрый старик и, должно быть, знаешь точно, каково имущество Одда.

— Я полагаю, что никому не известно об этом больше меня, и я могу заверить тебя, что ни один из рассказов о богатстве Одда не преувеличивает его истинных размеров. Однако я заранее прикинул, сколько в итоге сможешь получить ты.

№ 3
Право, развращают
Вертопрахов злата
Зла корысть, и кривда, —
Слово сильных хило.
Вам сулю прилюдно
Лихо смеха Хати,
Тунды смуты тарчей
Толстых, да бесчестье![90]

— Как, как? Ну, это маловероятно, — говорит Эгиль, — а скальд ты хороший.

— Не следует долее держать тебя в неведении, какая награда ждет тебя: это шестнадцатая часть земли у Песчаника.

— Что за вздор! — говорит Эгиль. — Значит, состояние не столь велико, как я думал. Но как же это возможно?

— Вовсе нет. Состояние огромно. Но я полагаю, что ты получишь ровно столько, сколько ты слышал. Разве вы не обговорили заранее сами, что вам отойдет половина имущества Одда, а вторая половина достанется жителям Северной Четверти? Сдается мне, что раз, вас, Союзников, восемь человек, то вам причитается половина земли у Песчаника, по вашим собственным расчетам, о которых вы объявили загодя. Ибо хотя ваша затея сопряжена с вещами, доселе неслыханными, свое слово вам придется держать.

Не могли же вы думать, что мой сын Одд будет сидеть сложа руки и ждать, когда вы с гоготом нагрянете к нему на север? Нет, — говорит Офейг, — наш Одд сам вам в руки не дастся! Ибо ума и хватки у него ничуть не меньше, чем сокровищ, и он проявит все эти качества, как только потребуется. И я подозреваю, что его большой кнёрр[91] не будет медленнее скользить по Исландскому Морю от того, что вы объявите Одда вне закона. Да и применимо ли слово «вне закона» к тяжбе, которая начиналась столь неправедно? И исход ее ударит по тем, кто ее развязал, и я надеюсь, что Одд заберет с собой на борт все, кроме самой земли у Песчаника. А вот что он предназначает вам. Он заранее разведал, что если ему случится зайти в Городищенский Фьорд, путь от моря до хутора Городище недолог. И все вернется к тому, с чего начиналось: на вашу голову вновь падут позор и поношения, и все скажут, что вы их заслужили.

— Это же сущая правда: дело, похоже, с подвохом. Можно было предположить, что Одд не будет сидеть сложа руки. Но я не против, если кое-кто из участников тяжбы окажется посрамлен, например Стюрмир, или Торарин, или Хермунд: они-то в основном и раздувают тяжбу[92].

— Будет хорошо, если они получат по заслугам; многие скажут, что так им и надо. Но я считаю неправильным, что ты останешься не вознагражденным: ты пришелся мне по душе и понравился больше прочих Союзников.

Тут он нарочно упускает наземь толстый кошель. Эгиль перевел на него взгляд.

От Офейга это не укрылось: он как можно скорее подхватывает кошель и засовывает его обратно за полу плаща. Он сказал:

— Получается, Эгиль, — сказал он, — что все произойдет примерно так, как я описал тебе. Теперь я собираюсь уважить тебя кое-чем, — и с этими словами он раскрывает кошель и высыпает из него серебро на полы кафтана Эгиля. Там было две сотни самого отборного серебра[93], —

— прими их от меня в дар за то, что не будешь содействовать тяжбе. Это знак уважения к тебе.

— Да ты, старик, мерзавец, каких поискать![94] Но тебе нечего надеяться на то, что я нарушу данный мною обет.

— Вы вовсе не те, кем хотите казаться. Желаете, чтоб вас называли хёвдингами, а сами проходите мимо своей удачи, если надо рискнуть. Перестал бы ты теперь ломаться, а я, со своей стороны, изыщу способ, чтобы ты не нарушил обет.

— Разве вы не говорили, что должны добиться либо осуждения, либо мировой на своих условиях?

— Не исключено, — говорит Офейг, — что нам, родичам Одда[95], позволят выбрать мировых судей самим. Вот, может статься, разрешить тяжбу поручат тебе. В этом случае я хочу, чтобы ты ее развалил.

— Ты, старик, говоришь дело — ума и коварства тебе не занимать. Но, тем не менее, я не готов взвалить на себя это бремя один: у меня недостаточно сил и людей, чтобы в одиночку бороться со всеми хёвдингами сразу, ибо тот, кто даст им отпор, навлечет на себя их вражду.

— Что, если на твоей стороне будет кто-то еще?

— Кого из Союзников ты бы хотел привлечь на свою сторону? Предложи мне кого-нибудь на выбор!

— Есть двое, — говорит Эгиль. — Хермунд — мой ближайший сосед, но мы плохо ладим. Второй — Геллир, и я выбираю его.

— Это немалый труд, — говорит Офейг, — ибо я никому в этой тяжбе не желаю добра, кроме тебя одного. Впрочем, Геллиру, вероятно, хватит ума сделать правильный выбор и обрести деньги и уважение, вместо того чтобы лишиться денег и навлечь на себя позор. Теперь-то ты войдешь в дело, чтобы свести пеню на нет, если определить ее поручат тебе?

— Тогда по рукам, — говорит Офейг, — и через какое-то время я вновь навещу тебя.

Теперь Офейг идет прочь, и они с Эгилем расстаются. Офейг блуждает теперь между палаток и еле волочит ноги, но дух его далеко не столь вял, сколь виляют ноги, и речь его далеко не столь расслаблена, сколь расшатана походка. Наконец он приходит к палатке Геллира сына Торкеля и велит вызвать его наружу[96]. Геллир выходит и приветствует Офейга первым — он был человек простой в обхождении — и спрашивает, с чем тот пришел.

— Ты, наверное, хочешь поговорить о тяжбе Одда.

— Не хочу говорить о том, что мне не с руки. Лучше я найду себе иную забаву.

— Сказывали мне, что ты мудр, а с людьми мудрыми беседовать мне приятно.

— Кто из молодежи у вас в округах на западе, по-твоему, может стать большим хёвдингом?

Геллир сказал, что выбор у них хорош, и назвал сыновей Снорри Годи[97] и Людей с Песчаного Берега.

— Мне уже говорили, — сказал Офейг, — что все обстоит так, но теперь я сам слышу это от мужа, который наблюдателен и правдив. А кого из девушек на западе считают завидными невестами?

Тот называет дочерей Снорри Годи и дочерей Стейнтора с Песчаного Берега[98].

— Это мне уже говорили, — сказал Офейг, — но вроде бы у тебя самого есть дочери?

— Отчего же ты их не упомянул? — говорит Офейг. — Вряд ли они кому-нибудь уступят в красоте. А они еще не замужем?

— Потому что пока не сватались люди, которые вышли бы всем: были бы и богаты, и держали хороший удел, знатны родом и при этом сами толковые. Ибо, хотя я не богач, знатность и положение обязывают меня проявлять разборчивость в женихах. Но негоже мне только отвечать, ни о чем не спрашивая. Кто из мужей у вас на севере обещает вырасти в хёвдинга?

— Выбор богат. Первым я назову Эйнара, сына Железного Скегги[100], а после него — Халля сына Стюрмира[101]. Некоторые люди говорят также, что и мой сын Одд — многообещающий муж. Однако пора передать тебе слова Одда. Он поручил мне сообщить тебе, что хочет породниться с тобой и сватается к твоей дочери, той, которую зовут Рагнхейд[102].

— Да, — говорит наш Геллир, — к этому можно было бы отнестись хорошо, но при сложившихся обстоятельствах, полагаю, придется повременить.

— Положение Одда, твоего сына, пока что видится в мрачном свете.

— Я скажу тебе по правде, что ты никогда не выдашь твою дочь удачнее, ибо все в один голос скажут, что Одд не уступит самым толковым людям, а богатства и знатности ему не занимать. К тому же ты сильно нуждаешься в деньгах: вполне может быть, ты найдешь в нем опору, ибо Одд великодушен к своим друзьям.

— Все это можно было бы принять во внимание, если бы не обстоятельства тяжбы.

— Не придавай значения ерунде, которая ничего не стоит, и сторонись срама и дури, которые сопряжены с ней.

— И тем не менее есть немалая вероятность, что все обернется иначе, и я не могу дать согласия. Но если бы тяжба разрешилась, я был бы рад предложению.

— Не исключено, Геллир, что все вы получите свою награду. Но я могу рассказать тебе, что достанется на твою долю, ибо я знаю это точно. В лучшем случае, вы, восемь Союзников, получите половину земли у Песчаника. Участь твоя при этом окажется незавидной: ты получаешь мало денег, утратив честь и достоинство. А ведь прежде ты слыл одним из самых достойных мужей в стране.

— Наиболее вероятно, что Одд сейчас уже вышел в море, забрав с собой все имущество, кроме земли у Песчаника. Вы не могли рассчитывать, что он станет сидеть сложа руки и позволит вам делить и распределять его добро между собой. Нет, — говорит наш Офейг, — он высказался скорей в том смысле, что, если он войдет в Широкий Фьорд, то сумеет найти твой хутор и сам выбрать себе невесту с твоего двора. А хвороста, чтобы сжечь твой хутор, если это понадобится, у него, по его словам, хватит. Точно так же, если он войдет в Городищенский Фьорд, он уже знает, что путь с моря до хутора Городище недолог. Если бы он зашел в Островной Фьорд, то смог бы найти хутор Железного Скегги[103]. Точно то же самое он может проделать на Восточных Фьордах, если вздумает найти жилище Бродди Бородача. У него теперь руки развязаны, раз он никогда больше не вернется в Исландию. Зато вы получите по заслугам и натерпитесь сраму и поношений. Но мне не нравится, что тяжко пострадает столь добрый хёвдинг, как ты, и я бы хотел оградить тебя от опасности.

— Все это похоже на правду. Но я не стану особо переживать, даже если много денег взять не удастся. Я ведь ввязался в эту тяжбу скорее по уговорам друзей, нежели из расчета.

— Ты сам поймешь, когда запальчивость схлынет с тебя, что самый почетный для тебя выход — выдать свою дочь за моего сына Одда, как я тебе уже говорил. Взгляни-ка на деньги, которые он посылает тебе. Одд сказал, что оплатит стоимость приданого невесты сам, потому что знает о твоих затруднениях[104]. Здесь две сотни серебра самой высокой пробы. Подумай теперь, кто еще предложит тебе такой выбор — выдать дочь за столь славного мужа, который сам платит за приданое своей невесты? Можно ожидать, что ты впредь навсегда избавишься от нужды, а дочь твоя будет купаться в богатстве.

— Предложение настолько хорошо, что ему трудно противостоять. Но я не предам тех, кто доверился мне, хотя ясно вижу, что тяжба не сулит ничего, кроме хулы и насмешек.

— Больно уж вы глупы, хёвдинги! Кто ж призывает тебя предавать тех, кто тебе доверился, или преступать свою клятву? Может случиться так, что решать мировую выпадет тебе, и ты сможешь тогда уменьшить пеню, не нарушая своего обета.

— Это верно. Ты, старик, изворотлив на диво и страшно коварен. И все же я не стану лезть на рожон один против всех.

— Что, если я подыщу тебе напарника? Тогда-то ты с тяжбой поможешь?

— Помогу, — сказал Геллир, — если ты устроишь так, что решение будет зависеть от меня.

— Что за вздор, ты выбираешь сквернейшего из вашего круга! Такому, как он, мне тяжело оказать уважение. Я не уверен, что хочу это делать.

— Так ты войдешь в дело, если я привлеку Эгиля на твою сторону? Понять-то он, по-моему, способен, что для него лучше: получить почести или остаться ни с чем.

— Учитывая, сколько мне заплатили, — говорит Геллир, — я, пожалуй, рискну и попытаюсь.

— Все это мы с Эгилем обговорили заранее. Дело не кажется ему трудным, и он на нашей стороне. Теперь я дам совет, как лучше поступить. У вас, Союзников, провожатые часто ходят вместе. И вряд ли хоть один человек заподозрит что-либо, если вы с Эгилем поговорите, когда пойдете к вечерне[105], сколь бы долгой ваша беседа ни была.

Геллир берет деньги, и они уславливаются. Затем Офейг идет прочь и направляется к палатке Эгиля. На сей раз он идет быстро и не петляет, и вид у него не согбенный. Он рассказывает Эгилю, как обстоит дело. Эгиль был доволен. Позже вечером люди идут к вечерне, и Эгиль с Геллиром заводят беседу и договариваются между собой. Ни у кого это подозрений не вызвало.

Теперь рассказывается о том, как на следующий день люди идут к Скале Закона. Там скопилось множество народа. Эгиль и Геллир собрали вокруг себя своих друзей. Офейг тоже собрался идти вместе со Стюрмиром и Торарином[106].

Когда к Скале Закона подошли все, кого ожидали увидеть[107], Офейг попросил слова и сказал:

— Прежде мне особо не приходилось вмешиваться в тяжбу моего сына Одда. Мне известно, однако, что здесь находятся люди, которые положили ради нее много сил. Первым среди них я хочу призвать Хермунда. Ведь тяжба эта началась с вещей доселе неслыханных, подобных которым на памяти людей не было; весьма вероятно, что исход ее тоже сулит неожиданности[108]. Теперь я хочу спросить, есть ли надежда на мировую.

— Мы согласны мириться лишь на своих условиях.

— Едва ли на памяти людей найдутся примеры, чтобы один человек передавал восьмерым право решить тяжбу миром, хотя есть примеры, когда один человек отдавался на суд другого. Но раз уж многое тут, как будто, происходит впервые, я соглашаюсь отдать тяжбу на суд двоим из вас.

— На это мы, конечно, согласны. Нам все равно, кто будут эти двое.

— Тогда вы, должно быть, предоставите мне право отвода, — говорит Офейг, — чтобы я мог по закону выбрать из вас, Союзников, двух человек по своему усмотрению.

— Поддакивай нынче тому, в чем не раскаешься завтра[109].

— Слов назад брать не будем, — говорит Хермунд.

Теперь Офейг ищет себе поручителей и находит их без труда, ибо имущественное положение ответчика не вызывало сомнений. Вот люди берутся за руки, и истцы соглашаются принять пени, которые определят те из них, кого выберет Офейг; за это Союзники обязуются снять иск[110]. Затем решают, что Союзники вместе со своими отрядами должны отойти в Поля. Отряды Геллира с Эгилем выходят вместе, и все усаживаются в круг. А Офейг заходит внутрь круга; он озирается, подымает свой капюшон, почесывает руки и стоит, почти не сутулясь. Он поморгал глазами и вслед за этим сказал:

— Вот ты сидишь здесь, Стюрмир, и людям покажется странным, если я не привлеку тебя в тяжбу, которая меня касается, ибо я вхожу в твой годорд и должен искать защиты именно у тебя. Ты принимал от меня дорогие подарки, но отблагодарил за них хуже некуда. Сдается мне, что никто не выказал в этом деле большей вражды к моему сыну Одду, чем ты. Это в основном твоими стараниями была возбуждена данная тяжба, и я отвожу тебя[111].

— Вот ты сидишь здесь, Торарин, — говорит Офейг, — и загвоздка вовсе не в том, что тебе не хватает ума, чтобы судить эту тяжбу. И все же ты употребил свой ум во вред Одду, и был первым помощником Стюрмира в данной тяжбе, и поэтому я не останавливаю на тебе свой выбор[112].

— Вот ты сидишь здесь, Хермунд, большой хёвдинг, и я полагаю, что при иных обстоятельствах тебе вполне можно было бы доверить тяжбу. И однако же никто не продвигал эту тяжбу после того, как она была возбуждена, с большим рвением, чем ты, и никто, кроме тебя, не заявлял открыто, что хочет унизить противника[113]. Подвигнуть тебя на это могли только низменные соображения и тщеславие — недостатка в деньгах ты ведь не испытываешь, — и поэтому я отвожу тебя.

— Вот ты сидишь здесь, Железный Скегги. Ты бы не возражал, если бы эта тяжба попала к тебе на суд, ибо самомнения тебе не занимать. Самомнение твое столь велико, что на Вадлатинге ты велел вынести перед собой знамя, словно перед конунгом. И все же тебе не суждено стать конунгом в данной тяжбе, и я отвожу тебя[114].

— Вот ты сидишь здесь, Бродди Бородач. А верно ли, будто конунг Харальд сын Сигурда говаривал тебе, когда ты находился при нем, что из всех людей, приехавших к нему отсюда, ты больше всего подходишь для того, чтобы быть конунгом?[115]

— Конунг часто бывал ко мне благосклонен, но трудно решить, говорил ли он это всерьез[116].

— Будешь конунгом в других делах, а не в этом! Я отвожу тебя[117].

— Вот ты сидишь здесь, Геллир, — говорит Офейг, и у тебя нет причин для участия в данной тяжбе, кроме корысти. Вполне понятно, однако, что ты нуждаешься в деньгах, ведь хлопот у тебя немало[118]. Но я не знаю, как поступить: я желаю зла вам всем без разбору, но так или иначе придется кого-то почтить, отдав ему тяжбу на суд. И поскольку я не желаю выбирать никого, кого уже отвел, я выбираю в судьи тебя, и делаю это потому, что прежде ты не был замечен в неправедном.

— Вот ты сидишь здесь, Торгейр сын Халльдоры, — говорит Офейг, — и совершенно ясно, что тяжбу, которая требует разумения, ни за что нельзя отдавать на суд тебе. Ибо ты вообще не умеешь решать тяжбы, и ума у тебя не больше, чем у вола или осла, и я отвожу тебя[119].

Затем Офейг огляделся вокруг, и с уст его слетела виса:

№ 4
Старости ждать
Мужам несподручно:
Зренье и разум
Берет она разом.
Прежде был выбор
Вождей превосходных —
Ныне лишь с волчьим
Хвостом я остался[120].

— Оказался я в том же положении, что волчище. Они грызутся до тех пор, пока не останется один хвост, а вовремя этого не смекают. У меня было много хёвдингов на выбор, а теперь остался один-единственный, от которого любой человек ждет подвоха, и который больше, чем кто-либо, бывал уличен в несправедливости. Ему безразлично, как получить деньги, лишь бы удалось ими разжиться. Его поведение вполне понятно, хотя в данной тяжбе он не проявил себя с худшей стороны и не встревал в нее до такой степени, как те, кого раньше считали людьми справедливыми и кто променял добродетель и стойкость на жадность и кривду. Людям едва ли могло прийти в голову, что я остановлю выбор на том, от кого все ждут подвоха, ибо равного Эгилю коварством в вашем отряде не сыщешь. Но придется так поступить, ибо всем остальным уже дан отвод[121].

— Случилось, как это порой бывает, что люди оказывают другим уважение против своей воли. Что ж, Геллир, нам с тобой надо подняться и отойти в сторону; обсудим тяжбу между собой.

Они с Геллиром так и делают, отходят прочь и усаживаются.

— Мой совет — наложить небольшую пеню, и я не знаю, как все обернется, но, похоже, большой приязни за это мы не добьемся.

— Не будет ли перебора, если мы назначим пеню в тринадцать эйриров неочищенного серебра?[122] — говорит Геллир. — Ведь повод для тяжбы изыскан крайне несправедливый, и, чем больше они будут раздражены, тем лучше. Но у меня нет охоты самому объявлять решение, ибо людям оно вряд ли понравится.

— Одно из двух, — говорит Эгиль, — либо объявляй мировую, либо отвечай на вопросы[123].

— Я предпочитаю, — говорит Геллир, — объявлять мировую.

— Ума у нас двоих не прибавится, и даже если мы будем сидеть дольше, все равно придем к тому же итогу. Наше решение с Эгилем — взыскать в нашу, Союзников, пользу, тринадцать эйриров серебра.

— Правильно ли я расслышал: ты сказал тринадцать десятков эйриров серебра[125]?

— Неужели ты, Хермунд, отдавил себе ухо, когда вставал? Именно тринадцать эйриров, и деньги эти — не для передачи мужам почтенным. Они будут выплачиваться сношенными щитками, и обломками обручий, и прочим лишним в хозяйстве хламом, чтоб тебе было противней брать.

— Неужели? — говорит Эгиль. — Ты считаешь, что тебя предали?

— Я убежден, что меня предали, и предал меня ты.

— Я рад, что предал того, кто не доверяет никому, даже самому себе, и я найду своим словам подтверждение. Ты прятал свое добро в самых темных местах из расчета, что, если тебе самому взбредет в голову его искать, ты никогда не сможешь этого сделать[126].

— Теперь, как и прежде, ты лжешь, Эгиль. Давеча зимой, когда ты принял мое приглашение погостить у меня во время йоля и поднялся из своего убогого жилья ко мне в горы[127], ты говорил, что очень рад приглашению, чего и следовало ожидать. А когда йоль минул[128], ты опечалился, так как не хотел уезжать обратно в свой голодный дом. И когда я это понял, то предложил тебе остаться с одним спутником, и ты с радостью согласился[129]. А весной, после Пасхи, когда ты вернулся домой в Городище, ты стал рассказывать, будто у меня сдохли тридцать лядащих лошадей и всех их якобы съели[130].

— Я не думаю, что молва преувеличивает твою скаредность, и заключаю отсюда, что из этих лошадей съели очень немногих, если вообще решились на это[131]. А про меня весь народ знает, что я и мои челядинцы никогда не сидим впроголодь, хотя хутор мой не всегда процветает. Зато про житье у тебя приходят такие вести, что тебе самому ничего добавлять не нужно.

— Я бы хотел, — говорит Хермунд, — чтобы следующим летом на тинге одного из нас не было.

— На это я отвечу словами, — говорит Эгиль, — которые, как я надеялся, говорить никогда не придется, если бы ты держал рот на замке, пока цел. Ибо мне было пророчество, что умру я от старости. А чем раньше тебя заберут тролли, тем, по мне, лучше[132].

— Тот говорит о тебе всего правдивее, Эгиль, кто говорит самое худшее и кличет тебя пройдохой.

— Отлично, — говорит Эгиль, — чем сильнее ты меня поносишь и чем больше подтверждений своим словам найдешь, тем приятней мне будет. Ибо мне рассказывали, что вы, хёвдинги, сидя за пивом, стали забавы ради выбирать себе мужей для сравнения, и ты сам избрал меня для сравнения с собой[133]. Из этого ясно, — говорит Эгиль, — что ты сам признаешь за собой мерзости, о которых прочие люди не ведают: кому как не тебе знать собственные повадки! Но как раз тут мы с тобою несхожи: каждый из нас обещал отправить войско другому на помощь, и я оказал тебе посильную помощь людьми и послал, кого мог, а ты сбежал, едва черноножки[134] взвились в воздух. Верно и то, что я никому не отказываю в еде, невзирая на постоянные нелады с хутором, и даю людям наесться, а ты держишь их впроголодь. Примечательно, что ты при этом владеешь чашей, которая зовется Еды Вдоволь. О ней никто из гостивших на хуторе не ведает, где она — только ты один это и знаешь. Вполне естественно, что моя челядь живет тяжко, когда нет запасов; но морить свою челядь голодом, когда всего вдоволь, — вещь гораздо худшая. Подумай теперь, куда себя отнести.

Вот Стюрмир замолкает. Тогда поднимается Торарин.

— Молчи, Торарин, и садись обратно, и не встревай в разговор! Я дам тебе такую отповедь, что для тебя было бы лучше молчать. И мне вовсе не кажется смешным, — хотя мальчишки и смеются над тобой за это — что ты сидишь, тесно сдвинув ноги, и трешься одной ляжкой о другую[135].

— Примем разумный совет, откуда бы он ни пришел[136], — садится обратно и молчит.

— Все люди видят, что пеня определена безосновательно и глупо — назначить всего тринадцать эйриров серебра по такой большой тяжбе![137]

— А я думал, — говорит Эгиль, — что основания покажутся тебе примечательными, и так оно и будет, если ты потрудишься вспомнить случившееся с тобой — кажется, на осеннем тинге Кривой Реки[138], — когда один захудалый бонд набил тебе на башке тринадцать шишек[139]. За это ты принял от него в виде виры тринадцать овец. Я-то надеялся, что это воспоминание тебе приятно[140].

Торгейр замолк, а Бродди Бородач и Железный Скегги вступать с Эгилем в перепалку не захотели[141].

— Теперь я хочу сказать вам вису, дабы тинг этот и исход нашей тяжбы остались в памяти большего числа людей:

№ 5
Всяк — присягу Ама
С Ойстри строю присно —
Был бы горд и меньшим, —
Тешусь тем — успехом.
Неимущ, я мощным
Заморочил чашу
Шеи, в завидущи
Очи пыль забросив[142].

— У тебя есть основания похваляться: еще никогда один человек не обходил с подветренной стороны стольких хёвдингов сразу.

После этого люди идут обратно к своим палаткам.

— Я хочу, чтобы мы с тобой и наши люди держались вместе.

Так они и поступают. Теперь всю оставшуюся часть тинга продолжаются стычки: Союзники были крайне обозлены исходом тяжбы. А виру эту никто брать не захотел, и деньги так и остались лежать разбросанные в Полях. Теперь люди едут с тинга домой.

Вот отец с сыном встречаются: Одд уже был полностью готов отплыть в море. Офейг говорит теперь Одду, что он отдал тяжбу на суд противника.

— И завершил тяжбу как самый убогий из людей!

Теперь он излагает сыну весь ход дела и говорит, что подыскал для него невесту. Тогда Одд благодарит отца за помощь и дивится, сколь далеко тот все предусмотрел и как ловко осуществил свой замысел. Он говорит, что Офейг отныне больше не будет нуждаться в деньгах.

— Езжай теперь, как задумал, — говорит Офейг, — а свадьбе твоей быть на Песчанике[143] в шестую неделю от конца лета[144].

После этого отец с сыном дружелюбно прощаются. Одд выходит в море и ловит попутный ветер до Торгейрова Фьорда на севере; там уже ранее стояли торговые люди. Попутный ветер стих, и они стоят там несколько ночей кряду[145]. Одду было не по душе ждать ветра на месте. Он поднимается на высокую гору и видит оттуда, что дальше в море дует другой ветер. Он возвращается обратно на свой кнёрр и велит своим людям выбираться из фьорда в море. Норвежцы[146] смеялись над ними и сказали, что до Норвегии он догребет не скоро.

— Да вам-то откуда знать? Разве что подождете нас тут, пока мы не вернемся?

И едва они выходят из фьорда в море, как тут же начинает дуть попутный ветер. Они не сворачивают парус до самых Оркнейских Островов[147]. Одд покупает там солода и зерна[148] и тратит какое-то время, снаряжая корабль к отплытию. Как только он был готов, сразу начинает дуть ветер с востока, и они поднимают парус. Ветер им благоприятствует, и они достигают Торгейрова Фьорда; торговые люди все еще стояли на месте. Одд плывет на запад вдоль берега и входит в Средний Фьорд. Он отсутствовал всего семь недель[149]. Теперь готовятся к пиру; там не было недостатка в обильных и добрых припасах. Явилось и множество гостей. Приехали и Геллир, и Эгиль[150], и много прочих видных мужей. Пир выдается на славу. Люди уверены, что свадьбы, лучшей, чем эта, никогда прежде в Исландии не было. А когда пир закончился, гостей проводили, дав на прощание богатые подарки; на это в основном пошло имущество, которым Геллир с Оддом владели на паях[151].

— Я бы хотел, чтобы Эгиль был хорошо уважен, ибо он это заслужил.

— Сдается мне, — говорит Одд, — что мой отец хорошо уважил его заранее.

Эгиль едет прочь, и Одд провожает его до дороги и благодарит его за поддержку, —

— и я, наверное, все равно уважил тебя меньше, чем следовало, хотя вчера по моему распоряжению на юг к Городищу погнали шестьдесят кладеных баранов и двух волов[152]. Скорее всего, они будут ждать тебя дома. Пусть помощь тебе никогда не скудеет, и ты не будешь нуждаться, пока живы мы оба.

Теперь они расстаются. Эгиль был очень доволен, и они с Оддом закрепляют дружбу. Эгиль едет к себе домой в Городище.

XII

Осенью того же года Хермунд собирает войско и едет вверх, держа путь к осеннему тингу в Лощине[153]. Оттуда он рассчитывает спуститься к Городищу и сжечь Эгиля у него в доме. Но когда они проезжали Соколиную Гору[154], то услышали звук, будто на горе зазвенела тетива, и в следующий миг Хермунд почувствовал резкую боль под рукой[155], и им пришлось поворачивать назад: недомоганье его усиливалось. Когда они проезжали Двор Торгаута[156], пришлось снимать его с лошади. Тогда послали на Прибрежный Склон за священником[157]; когда тот прибыл, Хермунд уже не мог говорить, и священник остался при нем.

И как-то раз, когда священник наклонился над Хермундом, губы того прошептали:

— Две сотни в расщелине, две сотни в расщелине[158].

Затем он умер, и жизнь его кончилась так, как было сейчас рассказано.

Одд сидит теперь на своем хуторе, живет на широкую ногу и хорошо ладит с женой.

Все это время об Оспаке не было ни слуху, ни духу. На Свале женился человек по имени Мар сын Хильдира[159]; он перебрался к ней на Двор Свалы и стал заправлять хутором. У Мара был брат-полудурок, по имени Бьяльви; он был очень силен.

Бергтором звался человек, живший тогда на Пригорке Бёдвара. Бергтор подытоживал тяжбу, когда Оспака объявляли вне закона[160]. Однажды вечером на Пригорке Бёдвара, когда люди сидели возле огня, к хутору подошел человек, постучал в дверь и попросил бонда выйти наружу. Бонд понял, что это явился Оспак, и сказал, что не выйдет. Оспак вовсю подбивает его выйти, но тот ни в какую не хочет выходить сам и запрещает выходить остальным. На этом они расстаются. А наутро, когда женщины пошли в хлев, то нашли там девять коров, пораненных до смерти[161]. Это становится повсюду известно.

А когда прошло еще некоторое время, случается так, что на Двор Свалы приходит человек и направляется в помещение, где спал Мар[162]. Это было рано утром. Человек этот подходит к постели и бьет Мара тесаком, сразу пронзая тому нутро.

№ 6
Тесак прихватил я,
Заточенный остро,
Им пробуравил
Брюхо я Мару.
Отдать не желал я
Отродью Хильдира
Сбитой прекрасно
Свалы объятий[163].

Но когда он идет назад к двери, вскакивает тот самый Бьяльви и всаживает в Оспака плотницкий нож. Оспак идет к хутору, который называется Городищенский Пригорок и объявляет там об убийстве[164]. После этого он идет прочь, и некоторое время о нем нет никаких вестей. Об убийстве Мара стало известно повсюду, и люди сочли это дурным делом.

Затем сочли новостью, что пять лучших племенных лошадей Одда нашлись мертвые, и люди приписывали это деяние Оспаку[165].

Вот уже долгое время об Оспаке ничего не слышно. Но осенью, когда люди пошли собирать кладеных баранов, они обнаружили в каких-то скалах пещеру, а в ней — мертвого человека. Рядом с ним стоял таз, доверху полный крови; она была черна как смола[166]. Это был Оспак, и люди думают, что его доконала рана, которую нанес ему Бьяльви; к тому же, некому было ему помочь. Так закончилась его жизнь.

Не упоминается о том, чтоб мстили за убийство Мара или за убийство Оспака[167].

Одд живет на Песчанике до старости; он прослыл выдающимся человеком. От него пошел род Людей со Среднего Фьорда[168] — Снорри сын Кальва[169] и многие другие знатные люди. Дружба отца с сыном была неизменно крепкой, как и подобало столь близким родичам. На этом заканчивается эта сага.

Сага о Союзниках и Одд сын Офейга

«Сага о Союзниках» — произведение, во многих отношениях уникальное. Это одна из наиболее совершенных по стилю родовых саг — в лучшей ее редакции, дошедшей до нас в составе «Подмаренничной Книги» (Mǫðruvallabók, далее — М), все продумано до мельчайших деталей и отточена каждая реплика. И в то же время рассказчик открыто глумится над устоями века саг, выставляя в неприглядном свете не только нарушения закона, но и сами представления о законе и справедливости, бытовавшие в Исландии в эпоху независимости и тиражировавшиеся большинством родовых саг. Рассказчик «Саги о Союзниках» отлично знал эти саги и использовал материал некоторых из них, например, «Саги о Гуннлауге Змеином Языке» и «Саги о Гисли». И, однако же, Эгиль сын Скули, персонаж «Саги о Союзниках», выглядит чуть ли не карикатурой на своего тезку и прадеда, героя «Саги об Эгиле» скальда Эгиля сына Скаллагрима, а рассказ о смерти хёвдинга Хермунда сына Иллуги смахивает на пародию, высмеивающую романтические предания о несчастной судьбе его младшего брата Гуннлауга. Необычно и время действия саги. “Век саг”, как принято считать, завершается к 1030–1031 гг., со смертью законоговорителя Скафти сына Тородда и Снорри Годи. Но действие «Саги о Союзниках» начинается после этой даты, а ее главное событие — тяжба Союзников — относится к середине 1050-х гг. Сага локализуется на севере Исландии в округе Тингэйрарсисла, но в какой мере она опирается на местные предания, неясно, так как ее основной эпизод развертывается на альтинге, где в центре внимания оказываются персонажи из совсем иных округ. Многие комментаторы саги, начиная с Ауртни Магнуссона, были убеждены, что описание распри Офейга с Союзниками опирается не на реальные события, а на литературные артефакты — саги и пряди, переработанные рассказчиком и отнесенные им к середине XI в. Однако вопреки установке на развенчание рассказчика, никому не удалось найти существенные ошибки в хронологии саги: анализ подтверждает, что ключевые персонажи саги действительно жили в одно время, и их интересы пересекались.

Пожалуй, ни о какой другой саге, кроме, быть может, «Саги о Названых Братьях», не высказывалось столько спорных и противоречивых суждений, как о «Саге о Союзниках». Отчасти это вызвано тем, что сага дошла до нас в двух редакциях, генетическое соотношение которых неясно. Некоторые ученые (Андреас Хойслер, Густав Индребё и Кнут Листель) сомневались даже в наличии общего протографа и полагали, что обе редакции непосредственно отражают разные варианты саги в устной традиции. Напротив, исландские филологи Бьёртн М. Ульсен и Гвюдни Йоунссон отказывали стилю и языку «Саги о Союзниках» в каких-либо чертах устности и признавали ее плодом творчества изощренного книжника. Обе редакции саги дошли до нас в составе компиляций XIV–XV вв. Более ранней из них является упомянутая выше «Подмаренничная Книга» (АМ 132 fol.), записанная в начале XIV в. Вторая рукопись — Gl. Kgl. Sml. 2845 4to, известна как «Конунгова Книга» (Konungsbók, далее — К) и датируется серединой XV в. Текст К на треть короче текста М и в нем нет пяти скальдических вис из шести, приводимых в М.

Все бумажные списки «Саги о Союзниках» либо принадлежат той же редакции, что М, либо списаны непосредственно с нее; к той же редакции, что М, восходит также лист пергамента из собрания Йоуна Сигюрдссона (Fasc II, Nr. 6, далее — JS), содержащий фрагмент из гл. IV. Списки, примыкающие к М, и фрагмент JS ценны тем, что они помогают исправить описки и мелкие небрежности в тексте «Подмаренничной Книги», но сами по себе они не дают ответа на вопрос, является ли текст М протографом саги, или нет. Текст К протографом быть не может — это исключает датировка рукописи, но редакция К теоретически может быть ближе к протографу, чем М, и в этом случае отсутствие поздних бумажных списков является аргументом в пользу первичности К. Большую древность К по сравнению с М отстаивали Хатльдоур Фридрикссон, Конрад Маурер, Ойген Могк, Финнур Йоунссон, Гвюдни Йоунссон, Вальтер Бэтке. В то же время, крупнейший знаток «Саги о Союзниках» в XX в., норвежец Халльвард Магерой, в течение многих десятилетий отстаивал первичность М по сравнению с К и предлагал различные объяснения, как именно могла возникнуть редакция К. В эстетическом отношении редакция М предпочтительней[1], но это не доказывает ее большей древности. Как раз наоборот, большая литературная обработанность М дала таким приверженцам К, как Конрад Маурер и Финнур Йоунссон, повод утверждать, что редакция М возникла в результате стремления писца XIII–XIV вв. сделать текст «Саги о Союзниках» более занимательным. Симптоматично, что большинство сторонников К настаивали на ранней датировке «Саги о Союзниках» — конец XII в., начало или середина XIII в.[2]; многие их них допускали, что К близка к устной традиции. Напротив, большинство сторонников М утверждали, что «Сага о Союзниках» была записана поздно — в конце XIII в. — начале XIV в., когда большинство родовых саг уже существовали в письменном виде. Нетрудно догадаться, что те филологи, которые признавали первичность К, опирались именно на текст этой рукописи в своих изданиях и переводах «Саги о Союзниках», а те филологи, которые признавали первичность М, опирались на текст последней и отвергали большинство чтений К.

При внимательном чтении в «Саге о Союзниках» обнаруживается два исторических слоя: один из них связан с социальными отношениями и законодательством XI в. и шире — с эпохой независимости, так, как их представлял себе рассказчик саги, другой — с социальными отношениями и законодательством его собственной эпохи. Это несоответствие не укрылось от внимательного глаза Ауртни Магнуссона (1663–1730), который заметил, что некоторые объяснения рассказчика противоречат нормам «Серого Гуся», действовавшим в Исландии до 1271 г., но согласуются с нормами колониального норвежского уложения, внедренного в Исландии после этой даты. Правда, Ауртни при реконструкции юридических норм эпохи независимости переоценивал надежность других родовых саг, прежде всего, «Саги о Ньяле». Но сам факт наличия в «Саге о Союзниках» анахронизмов, выдающих, что ее текст был записан после 1271 г.[3], бесспорен: тем самым смена законодательства в Исландии служит terminus post quem для датировки саги. Terminus ante quem служит время составления «Подмаренничной Книги» — ок. 1340 г; если же будет доказано, что текст М является списком с протографа саги, но не самим протографом, верхнюю границу придется сдвинуть к началу XIV в.

В настоящее время мало кто сомневается, что рассказчик «Саги о Союзниках», повествуя о занятиях Одда сына Офейга и его распрях в XI в., одновременно держал в уме гораздо более поздние события. Но политические симпатии рассказчика и цель, которую преследует сага, — обличение настоящего под видом далекого прошлого, очернение прошлого, литературная пародия и т. п. — не очевидны. А. Хойслер и его последователи видели в саге воплощение собственно крестьянской традиций, отражающей протест рядовых бондов против засилья хёвдингов и текстов, хёвдингов прославляющих. Вторая часть этой гипотезы привлекательна. Но среди персонажей «Саги о Союзниках» вообще нет никаких бондов, противопоставленных хёвдингам, если не считать малодушных судей-взяточников и наглого взяткодателя Офейга, который без посторонней помощи не может свести концы с концами на собственном хуторе. В роли антагониста хёвдингов выступает не бонд, а богатый купец Одд, который по своим ухваткам глубоко чужд крестьянской культуре и ни во что ее не ставит. Гвюдни Йоунссон усматривал в саге страстный протест образованного исландца против анархии периода распрь 1230–1250 гг., когда юридические нормы превратились в пустой звук; по его мнению, обличительные тирады, которые произносит Офейг, сетуя на несовершенство законов, позволяющих убийце уйти от наказания, нужно принимать всерьез, поскольку Офейг якобы alter ego рассказчика. Но в «Саге о Союзниках» предметом издевок являются не только законы, но и сами представления о справедливости и порядке: методы, которые использует Офейг, столь же аморальны и отвратительны, как методы его врагов, и сам Офейг, ничуть не стесняясь, признает себя “редкостным негодяем” в разговоре с подобным себе персонажем — он лишь ставит тому на вид, что собеседник точно такой же негодяй, как он. В сущности, основание для положительной оценки Офейга лишь одно — его конечный успех.

Напротив, Халльвард Магерой видел в саге средневековую комедию, основная цель которой — смешить аудиторию комическими ситуациями и острыми репликами. «Саге о Союзниках» действительно присущ элемент театральности: акцент в ней — особенно в редакции М — сделан на прямую речь. Яркий речевой портрет в саге получают не только главные персонажи — демагог Офейг и грубый хам Одд, но и периферийные, например, неспособный изъясняться без экивоков Вали или его речевой антипод — изрекающий афоризмы Торарин. И Гвюдни Йоунссон, и X. Магерой, признавая безусловно положительным героем саги Офейга, задаются вопросом, почему Одд сын Офейга охарактеризован неоднозначно: в начале и в конце саги рассказчик превозносит удачу Одда, но в распре с Оспаком и с Союзниками Одда преследуют одни провалы, причем он обнаруживает себя с крайне непривлекательной стороны. Отсюда Гвюдни Йоунссон, полагавший, что «Сага о Союзниках» была записана рано, сделал вывод, что рассказчик саги не преодолел гетерогенности материала и механически соединил две различных традиции об Одде, в одной из которых тот характеризовался положительно, а в другой — отрицательно[4]. Напротив, X. Магерой, полагавший, что «Сага о Союзниках» была записана сравнительно поздно и что в ней нет случайных деталей, доказывал, что характеристика Одда была двойственной с самого начала: Одд якобы воспринимался как фольклорный типаж, что-то вроде выпавшего из нормальной жизни увальня-запечника[5]. Оба комментатора проглядели, что с фигурой Одда связана серьезная социально-экономическая проблематика, проливающая свет на возможные устные корни «Саги о Союзниках», и не поняли, что применительно к этой саге понятие “положительный герой” вообще лишено смысла. Попробуем прочесть сагу внимательно и вдуматься в источники дохода Одда и его репутацию.

Одд сын Офейга, сын бонда из Среднего Фьорда на севере Исландии, рано уходит из дому и нанимается в рыбачью артель. Сага объясняет это плохими отношениями с отцом, но, очевидно, была и другая причина, тоже названная в тексте, — хутор Офейга, отца Одда, был убыточен, и ему было трудно содержать семью. Скопив первоначальный капитал, Одд покупает долю на пароме и начинает ездить между Побережьем Ходнстрандир и Средним Фьордом, перепродавая в одной округе то, что он приобрел в другой. Вскоре он уже настолько богат, что выкупает доли компаньонов и становится единственным владельцем парома: молва ему благоприятствует. Здесь нужно сделать паузу. В X–XIII вв. Побережье Ходнстрандир на Западных Фьордах представляло собой общинную собственность. Там промышляли не только жители ближних хуторов, но и пришлые, среди которых было немало объявленных вне закона и профессиональных мародеров, грабивших бондов: желанной добычей были плавниковый лес и киты. Именно этим занимались в начале XI в. Торгейр сын Хавара с Тормодом Скальдом Чернобровой и другие персонажи «Саги о Названых Братьях» (Ингольв с Торбрандом, Торгильс сын Мака). «Сага о Людях с Песчаного Берега» сообщает, что мародеры и разбойники порой собирались в большие банды (до тридцати человек) и строили себе крепости; предводителем одной из таких банд был Оспак сын Кьяллака, дед Оспака сына Глума, героя «Саги о Союзниках» и врага Одда. Оспак сын Кьяллака был убит в 1012 гг., но семье было позволено остаться на хуторе, и его внук Оспак сын Глума продолжил занятия деда: «Он был велик ростом, силен, задирист и неуживчив. Он рано начал сновать между Побережьями и северными округами»[6]. Это, естественно, создало ему нелучшую славу, по выражению саги[7]. Те же занятия оставались типичными для многих жителей северной Исландии и спустя сто лет, о чем повествует «Сага о Торгильсе и Хавлиди». В этой саге действует некто Мар сын Бергтора, племянник хёвдинга Хавлиди сына Мара (ум. 1130 г.), жившего на Озерном Мысу и контролировавшего в начале XII в. всю округу, где жили упомянутые выше персонажи «Саги о Союзниках»[8]. Мар, как и Оспак сын Глума, — законченный негодяй, насильник и убийца: он разъезжает на собственном корабле между Побережьем Ходнстрандир и Озерным Мысом и притесняет бондов[9]. Возникает вопрос, почему сага столь снисходительна к Одду, который вроде бы занимался тем же, чем Оспак. Точного ответа мы никогда не узнаем. Наиболее вероятно, что Одд, в отличие от Оспака, был осторожен и сам не участвовал в актах насилия. Но в таком случае он мог быстро разбогатеть, лишь скупая награбленное, т. е. имея дело с людьми, подобными Оспаку. Тем, кто сочтет такое толкование недопустимой модернизацией, искажающей характер Одда, можно порекомендовать прочесть «Прядь об Одде сыне Офейга», известную по компиляции «Гнилая Кожа» (записана ок. 1275 г.): в этой пряди Одд тоже скупает в Норвегии запрещенный к вывозу товар — пушнину. Правда, прядь вроде бы возлагает вину на спутников Одда, якобы без ведома хозяина купивших пушнину у саамов, но дальнейшее поведение Одда выдает его с головой: вместо того, чтобы вернуть запрещенный товар и заплатить виру за своих людей, Одд прячет пушнину на своем корабле и нагло подкладывает ее во время обыска под зад конунгу Харальду Суровому (1047–1066 гг.)[10]. Рассказчик саги знал эту прядь[11], и главные черты Одда в саге — беспардонная наглость и вера в собственную безнаказанность — очевидным образом согласуются с описанием его похождений за морем.

Не менее интересны для историка последующие этапы карьеры Одда. Покончив с промыслом на Побережье Ходнстрандир, Одд покупает долю на морском корабле, затем выкупает весь корабль и наконец богатеет до такой степени, что может позволить себе держать два морских корабля в плаваниях. К этому времени он уже богатейший человек в Исландии и один из самых известных купцов: правители других стран принимают его у себя (см. гл. I). Конунг Харальд Суровый делает его своим дружинником, но Одд в один из приездов обманывает конунга и решает обосноваться в родных краях (см. гл. II). По совету друзей он покупает хутор Песчаник в Среднем Фьорде и приобретает права на годорд. Такая схема лишь на первый взгляд кажется шаблонной и типовой: анализ показывает, что рассказы о богатых купцах X–XI вв. связаны прежде всего с окрестностями Среднего Фьорда, и более того — именно с теми хуторами, где жили Одд и его отец Офейг. Предшественником Одда в его округе был Эйд сын Скегги, который был еще жив в 1015 г. Эйд был сыном хёвдинга Скегги из Среднего Фьорда и первоначально занимал тот самый хутор Дымы, где впоследствии жил Офейг, отец Одда. Эйд не захотел перенимать годорд отца и предпочел образ жизни купца статусу хёвдинга в Исландии. Оставив плавания, он переселился в другую округу в Городищенский Фьорд; согласно «Саге о Торде Пугале» и «Книге о Заселении Земли»[12], там же умер его престарелый отец Скегги. Эйд общался (а может быть, и торговал) с одним из наиболее известных купцов следующего поколения, своим родичем[13] Торкелем сыном Эйольва (979–1026), отцом Геллира (1008–1074), о котором идет речь в «Саге о Союзниках». Фраза о “двух морских кораблях в плавании”, которая характеризует в «Саге о Союзниках» степень богатства Одда, употреблена в гл. LXVIII «Саги о Людях из Лососьей Долины» по отношению к Торкелю. Торкель был сыном хёвдинга Эйольва Серого (см. о нем «Сагу о Гисли»), но в первой половине карьеры оседлой жизни не вел: статус хёвдинга (и, видимо, звание годи) он обрел, женившись в 1007 г. на знатной женщине, Гудрун дочери Освивра. Точно так же богач Одд сын Офейга обретает в «Саге о Союзниках» устойчивое положение после женитьбы на знатной невесте, Рагнхейд, дочери Геллира и внучке Торкеля. Очевидно, что эти сближения неслучайны: они показывают, что сказания об известных купцах северо-западной Исландии сохранялись примерно в одной и той же среде[14]. Упоминание о двух кораблях в плавании оказывается не дежурной фразой, но характеристикой поворотного момента в карьере преуспевающего купца, который тратит часть своего капитала (условно — один корабль) на покупку земель в Исландии, но при этом сохраняет достаточно движимости для того, чтобы развернуться в новой роли.

Если хутор Дымы связывает Одда сына Офейга с его предшественниками, то купленный им хутор Песчаник связывает его с преемниками, названными в последней главе «Саги о Союзниках» Людьми из Среднего Фьорда, в руках которых находилась власть в Среднем Фьорде в XII–XIII вв. С этим родом связана одна из редакций «Книги о Заселении Земли», т. н. «Книга с Песчаника» (Melabók), предположительно составленная Снорри сыном Маркуса с Песчаника (ум. 1313 г.), лагманом в период 1302–1307 гг.[15] Нет ничего удивительного, что данная редакция «Книги о Заселении Земли» содержит генеалогию, ведущую от упомянутого выше Эйда сына Скегги к Маркусу с Песчаника, отцу составителя[16]. Генеалогии, ведущие от Одда сына Офейга к последующим владельцам Песчаника, не приводятся, вероятно, лишь потому, что составитель не знал, сколько звеньев связывает Одда с годи Снорри сыном Кальва (ум. 1175 г.): не знал этого и рассказчик «Саги о Союзниках», который ограничился кратким указанием в гл. XI о том, что “от Одда недалеко до Снорри сына Кальва”[17]. Тем не менее, имя Одда не было забыто на хуторе Песчаник в конце XIII в., что подтверждает полулегендарная «Прядь о Хеминге сыне Аслака»[18], где Одд представлен как дружинник конунга Харальда Сурового, владелец богатого хутора и инициатор строительства церкви на Песчанике; согласно «Пряди о Хеминге», Одд посвятил эту церковь св. Стефану. Тот факт, что «Прядь о Хеминге» считается исторически ненадежной, в данном случае служит лучшим подтверждением существования преданий, связывавших церковь на Песчанике с именем Одда.

Таким образом, имеются серьезные основания предполагать, что не только распря Одда с Оспаком, упоминаемая в гл. LXII «Саги о Людях с Песчаного Берега», но и вообще вся существенная информация, связанная с фигурой Одда — начало его карьеры на Побережье Ходнстрандир, успешные плавания за морем, покупка хутора, черты характера, проявляющиеся в конфликтах с другими людьми — заимствована рассказчиком саги из местной традиции Среднего Фьорда, приуроченной к хуторам Дымы и Песчаник. Гораздо меньше уверенности в устных корнях центрального эпизода саги — тяжбы Союзников на альтинге. Больше всего в литературе обсуждался вопрос о соотношении «Саги о Союзниках» и «Пряди (или “саге”) о Пивном Капюшоне»[19], действие которой происходит на альтинге ок. 1020 г. В обоих случаях самые могущественные хёвдинги страны сообща затевают тяжбу против единственного ответчика. У него находится ловкий и наглый защитник, который проваливает тяжбу; в конце концов разбирательство превращается в публичную перебранку на альтинге, где хёвдингам приходится выслушать много нелестных слов. Изложение тяжбы в «Саге о Союзниках» реалистичнее, в нем нет заведомо недостоверных деталей, напротив, «Прядь о Пивном Капюшоне» напоминает откровенный фарс, где люди обмениваются площадной бранью прямо с трибуны альтинга, Скалы Закона (что запрещалось под страхом смерти). Но большее правдоподобие тяжбы Союзников в саге может объясняться не только наличием у нее — в отличие от пряди — исторической основы, но и более поздним временем записи, давшим возможность рассказчику саги ознакомиться с текстом пряди и поправить его. Первую точку зрения отстаивали X. Геринг, А. Хойслер[20] и его последователи, вторая была впервые высказана 300 лет назад Ауртни Магнуссоном[21] и позже обоснована Гвюдни Йоунссоном в начале XX в.[22] Представляется более чем вероятным, что рассказчик «Саги о Союзниках» знал «Прядь о Пивном Капюшоне» и заимствовал из нее отдельные мотивы[23]; в то же время нельзя исключить, что рассказчик пряди мог знать какие-то устные предания о тяжбе Одда сына Офейга, описываемой в саге. Так или иначе, «Прядь о Пивном Капюшоне» не обнаруживает никаких следов знакомства с доступным нам текстом «Саги о Союзниках», и есть все основания думать, что этот текст к моменту записи пряди еще не существовал. Настроение, царящее в пряди и саге, диаметрально различны. «Прядь о Пивном Капюшоне» — сравнительно безобидная шутка, прославляющая одних хёвдингов века саг — Бродди Бородача, отчасти Торкеля сына Гейтира, в ущерб другим, прежде всего, — Гудмунду Могучему (ум. 1028 г.) и законоговорителю Скафти сыну Тородда (ум. 1030 г.). Последние двое негативно характеризуются в целом ряде других саг, например, в «Саге о Людях со Светлого Озера» и «Саге о Ньяле», поэтому их оценки в «Пряди о Пивном Капюшоне» стандартны. Иск хёвдингов в пряди направлен против безвестного пивовара, Пивного Капюшона, которого никак нельзя назвать реальным противником власть имущих: совместный иск против него не сулит большой прибыли и говорит лишь о низости самих хёвдингов. Напротив, «Сага о Союзниках» представляет собой тотальную сатиру на все исландское общество, выдающей совершенно индивидуальный, по своей сути — авторский — взгляд исландца колониальной эпохи на события эпохи независимости и на ее официальную идеологию, отраженную в родовых сагах. Противником Союзников является один из богатейших людей Исландии, нувориш Одд сын Офейга, который слишком легко наживает деньги и представляет угрозу для хёвдингов, многие из которых держат убыточные хутора. Одд ни во что не ставит законы и пытается решить все проблемы при помощи денег, причем в самом буквальном смысле — он способен выложить очень крупную сумму серебром, что для Исландии X–XIII вв. было редкостью. Тем самым, распря Одда с Союзниками воплощает конфликт убыточного скотоводства и земледелия с торговым капиталом, который Одд быстро увеличивает, не стесняясь в средствах. Общество, однако, не готово принять методы Одда, и он сталкивается с серьезным противодействием как у себя в округе (Стюрмир и Торарин), так и в масштабах всей страны (прочие Союзники). Одд оказывается вынужден играть по правилам Союзников, т.е. соблюдать юридические процедуры, и нанимает в качестве защитника собственного отца Офейга. Последний, как сказано в самом начале саги, человек большого ума, но он влачит жизнь захудалого бонда и потому способен решать только чужие дела. Напротив, его сыну Одду, как выясняется по ходу саги, не хватает как раз ума и культуры, чтобы самостоятельно выпутаться из затруднений. Офейг столь же циничен, как сын, но гораздо умнее. Интеллект Офейга и деньги Одда помогают им успешно развалить тяжбу Союзников и заключить выгодный альянс с двумя из них. Союзники, разумеется, тоже корыстны и вероломны, а один из них — Эгиль сын Скули — оказывается повествовательным двойником Офейга, что специально подчеркнуто в саге: как и Офейг, Эгиль, человек большого ума и дерзости, не может совладать с собственным хутором (см. гл. VIII). Действующие законы не заслуживают ничего, кроме презрения: они сугубо формальны (гл. V) и к тому же предоставляют слишком много возможностей себя обойти, оправдывая поговорку “закон что дышло”. Рядовые судьи никчемны и беспринципны: они поддаются давлению, и их можно купить задешево (см. гл. VI). В этой безрадостной картине нет ни единого светлого пятна. Ни один из хёвдингов не соответствует идеалу, даже если считать идеальной совокупность качеств, приносящую успех. Торарин и Стюрмир действуют в саге сообща; распределение ролей между ними напоминает альянс между Оддом и его отцом — Торарин мудр, но нерешителен, а Стюрмир, напротив, решителен, но опрометчив. Самый могущественный из Союзников, Хермунд, оказывается и самым мерзким: помимо других недостатков — жестокости, завистливости и жадности — он, в довершение ко всему, лишен чувства юмора (ср. его диалог с Эгилем в гл. IX).

Возникает вопрос, соответствует ли социально-экономическая коллизия «Саги о Союзниках» какой-то определенной исторической ситуации. Представляется, что к XI в. она непосредственного отношения не имеет: исландские купцы X–XI вв., даже самые богатые из них, как мы старались показать, были интегрированы в исландское общество. Рассказчик саги воспользовался теми индивидуальными чертами, которые устная и письменная традиция приписывали Одду сыну Офейга, и создал шарж на общество своего времени, по всей видимости, отнюдь не благоденствовавшее. Экономическая бесперспективность традиционного хуторского уклада проявилась, вероятно, еще до отмены института годи и провожатых, но лишь по окончании эпохи независимости критики могли объявить об этом без сожаления. Реальной экономической силой, ограничивавшей частное хуторское хозяйство, в XIV в. были, во-первых, крупные землевладельцы — монастыри и церкви, во-вторых купцы — экспортеры рыбы. Вряд ли случайно, что редакция К упоминает в гл. I о том, что Одд разбогател на вывозе трески из страны, а в гл. II говорит, что богатства у Одда было не меньше, чем у трех самых богатых церквей страны. Даже если этих фраз, как полагает X. Магерой, в протографе саги не было[24], они показывают, что в XIV–XV вв. антиутопия, связанная с фигурой Одда и его тяжбой против Союзников, была понята правильно[25]. Остается лишь пожалеть о том, что комментаторы XIX–XX вв., идя по стопам Ауртни Магнуссона, увидели в саге лишь “фабулу”, т. е. литературный артефакт, и проглядели в ней серьезную социально-экономическую проблему, на которую реагировала средневековая аудитория.

Рассказчик «Саги о Союзниках» отлично знал родовые саги и использовал материал многих из них. О знакомстве с «Сагой о Гуннлауге Змеином Языке» свидетельствует упоминание о Соколиной Горе, роковой для сыновей Иллуги Черного (см. гл. XI), а виса, приписываемая Оспаку (№ 6), дословно воспроизводит реплику Хравна, обращенную к Гуннлаугу в той же саге. Сцену убийства врага на супружеском ложе, рассказчик, скорее всего, стилизовал в духе «Саги о Гисли» или «Саги о Сыновьях Дроплауг». Рассказ о временной передаче годорда и его возвращении, вероятно, заимствован из «Саги о Торстейне сыне Халля с Побережья». Все места саги, свидетельствующие о возможном влиянии со стороны других родовых саг, подробно прокомментированы X. Магероем в его специальном исследовании о «Саге о Союзниках»[26]. С нашей точки зрения, больше всего материала рассказчик почерпнул не из перечисленных выше родовых саг, а из «Саги о Торгильсе и Хавлиди», входящей в состав «Саги о Стурлунгах». Действие данной саги происходит в начале XII в. в окрестностях Среднего Фьорда, на Побережье Ходнстрандир и на альтинге (т. е. почти там же, где происходит действие «Саги о Союзниках»); она была записана очень рано, возможно, уже в конце XII в. Укажем лишь на наиболее существенные параллели:

«Сага о Торгильсе и Хавлиди» подробно рассказывает о плаваниях жителей округи Хунавахтнссисла на Побережье Ходнстрандир и о случаях разбоя и насилия во время этих плаваний. Ср. аналогичные рассказы об Оспаке и Одде.
«Сага о Торгильсе и Хавлиди» содержит подробный рассказ о том, как юноша 12 лет от роду нанимался рыбачить. То же рассказывается об Одде в «Саге о Союзниках».
«Сага о Торгильсе и Хавлиди» рассказывает, как хёвдинг Торгильс назначает своим союзникам встречу на Пустоши Синего Леса перед въездом на альтинг. Ср. аналогичный эпизод с въездом Союзников.
Одним из союзников Торгильса является Хрейн сын Стюрмира, правнук хёвдинга Хермунда из Городищенского Фьорда, наиболее могущественного из Союзников.
«Сага о Торгильсе и Хавлиди» сообщает о вопиющем нарушении юридических норм: объявленный вне закона хёвдинг Торгильс во главе большого ополчения приезжает на альтинг. Попытка истца (Хавлиди сына Мара) конфисковать имущество осужденного проваливается, и ему приходится довольствоваться лишь случайно оставшимися вне хутора вещами. Ср. в этой связи шантаж Офейга на переговорах с Союзниками, что Одд может сняться с места вместе со своим имуществом, и тогда иск экономически не оправдается.
«Сага о Торгильсе и Хавлиди» в деталях сообщает о перебранке на альтинге в 1120 г. и в 1021 г., причем один из сторонников Торгильса, известный скальд Ингимунд сын Эйнара, произносит издевательскую вису о ранении Хавлиди. Ср. в этой связи хулительные стихи Офейга в саге.
Именно в «Саге о Торгильсе сыне Хавлиди» впервые встречается слово “черноножка” (svartleggja) в значении “секира”. Это редкое слово представлено в реплике Эгиля сына Скули в «Саге о Союзниках».

Наиболее любопытная, хотя и спорная, параллель связывает Офейга из «Саги о Союзниках» с его возможным прототипом в «Саге о Торгильсе и Хавлиди», неким Бёдваром сыном Асбьёрна. Этот последний, действующий как сторонник и советчик Торгильса, открыто противопоставившего себя закону (ср. фигуру Одда), охарактеризован как полный безбожник и человек злонравный, а в одном эпизоде — еще и как демагог: вначале он с пеной у рта удерживает Торгильса от нападения на врага, ссылаясь на святой праздник и неприкосновенность церкви, а затем признается, что заранее просчитал, что завязавшаяся стычка приведет к потерям с их стороны, а святость и мораль для него — пустой звук[27]. Как и Офейг, Бёдвар сын Асбьёрна знатен, но не имеет собственного годорда; это не мешает ему планировать действия людей вместо своего годи (St I, 51). Но самая интересная деталь, сближающая Офейга с Бёдваром, связана с эвфемизмом волчий хвост, который Офейг употребляет в «Саге о Союзниках» по отношению к Эгилю сыну Скули на альтинге. Ту же фаллическую метафору, комментируя действия Хавлиди сына Мара, использовал на альтинге в 1121 г. и Бёдвар[28]. Похоже, этот достойный последователь Офейга в древнеисландской политике был одновременно его предшественником в древнеисландской литературе.

Хронология основных событий саги выстраивается так:

Родился Хермунд сын Иллуги Черного	ок. 980 г.
Родился Офейг сын Скиди	ок. 995 г.
Битва при Свольдре, где участвует Скули, отец Эгиля. Принятие христианства на альтинге	1000 г.
Родились Стюрмир, Торарин, Железный Скегги сын Эйнара, Бродди Бородач сын Бьярни, Эгиль сын Скули	ок. 1005–1010 гг.
Убийство Оспака сына Кьяллака, деда Оспака сына Глума	ок. 1012 г.
Родился Одд сын Офейга	ок. 1025 г.
Родился Оспак сын Глума	ок. 1030 г.
Конунг Харальд Суровый пришел к власти в Норвегии	1046 г.
Конфликт Одда с конунгом Харальдом в Норвегии	ок. 1050 г.
Осуждение Оспака на альтинге	ок. 1054 г.
Тяжба Союзников против Одда. Свадьба Одда и Рагнхейд. Смерть Хермунда сына Иллуги	ок. 1055 г.
Убийство Мара на Дворе Свалы. Смерть Оспака	ок. 1056 г.

«Сага о Союзниках» переводилась на английский (шесть раз), немецкий (пять раз), шведский (четырежды), норвежский (дважды), датский, французский, японский и венгерский языки. На русский язык сага переводится впервые. Как и любой другой издатель «Саги о Союзниках», составитель настоящего тома столкнулся с проблемой выбора между редакциями К и М. Для перевода была выбрана редакция М, которую мы сочли более репрезентативной. Перевод сделан по изданию X. Магероя: Bandamanna saga. Ed. By Hallvard Magerøy. Oslo, 1981 и сверен с изданием: Íslensk fornrit, VII. Guðni Jónsson bjó til prentunar. Reykjavík, 1936.

[1] Впрочем, свои поклонники были и у редакции К. Так, Хатльдоур Фридрикссон остался неудовлетворен текстом М, который он нашел “местами перегруженным и раздутым по сравнению с другой редакцией”. Эта эстетическая оценка, высказанная в 1858 г., стоит особняком в литературе о «Саге о Союзниках».

[2] Гвюдбранд Вигфуссон утверждал, что «Сага о Союзниках» была записана ок. 1180 (sic!), Финнур Йоунссон датировал протограф ок. 1200 г., Бьёртн М. Ульсен полагал, что сага была записана в первой половине XIII в., Гвюдни Йоунссон доказывал, что сага была записана до 1262 г., а А. Хойслер относил сагу к периоду 1230–1280 гг.

[3] В редакции К явных анахронизмов больше: некоторые из них, как, например, упоминание о вывозе трески из Исландии в гл. II и реплика о богатстве исландских церквей в той же главе, объясняются изменениями в исландском обществе, произошедшими в XIV в. Но эти места могут быть позднейшими добавлениями писца.

[4] Guðni Jónsson. Formáli // Íslensk fomrit, VII. Reykjavík, 1936. Bls. LXXXVI.

[5] Cp. H. Magerøy. Studiar i Bandamanna saga//Bibliotheka Arnamagnæana, XVlll, 1957. S. 279— 281. H. Magerøy. Introduction. P. XXV // Bandamanna saga. Ed. By Hallvard Magerøy. Oslo, 1981. Неадекватность этого объяснения, заимствованного X. Магероем из более ранней работы Х. Демера, видна невооруженным глазом. Герой-“запечник” (др. исл. kolbítr, норв. Askeladden), поздно созревающий в детстве, а потом начинающий чудесить, хорошо известен по сагам, ср., прежде всего, Греттира в «Саге о Греттире сыне Асмунда» и Гуннара в «Саге о Гуннаре Дурне». Однако Одд к этому типу как раз не относится: рассказчик подчеркивает, что Одд был не по годам развит и слыл самым обещающим юношей в округе (гл. I). Да и действия Одда едва ли можно назвать подвигами — они направлены исключительно на собственную наживу.

[6] «Сага о Союзниках», гл. II.

[7] Там же.

[8] Один из персонажей «Саги о Торгильсе и Хавлиди», некто Торольв сын Бьёрна даже жил на хуторе Оспака Лавинный Лоб. Рассказчик «Саги о Торгильсе и Хавлиди» называет его “человеком небогатым”, но при этом “другом и провожатым” Хавлиди сына Мара.

[9] «Сага о Торгильсе и Хавлиди», гл. III–VI.

[10] Похожий эпизод есть в «Саге о Ньяле», где Траин сын Сигфуса укрывает некого Храппа от гнева ярла Хакона на своем корабле и сажает его в бочки, сброшенные за борт. Этот эпизод, скорее всего, смоделирован по образцу конфликта Одда с конунгом Харальдом Суровым. Обратное влияние маловероятно: «Сага о Ньяле» моложе «Пряди об Одде сыне Офейга».

[11] Наиболее явно это подтверждает эпизод с плаванием Одда в гл. X, где рассказчик отправляет Одда на Оркнейские острова, полагая что в Норвегию тот плыть не мог из-за конфликта с конунгом Харальдом.

[12] См. S 40, Н 28. Данная глава «Книги о Заселении Земли» считается вставкой, сделанной Стурлой Тордарсоном на основании ранней редакции «Саги о Торде Пугале», ср.: Íslensk Fornrit, I. Reykjavík, 1986. Bls. 77.

[13] О родстве между Эйдом и Торкелем и контактах между ними сообщают «Сага о Людях из Лососьей Долины» в гл. LVII и «Сага о Торде Пугале» (редакция Vatnshyrna) в гл. VI. Дед Торкеля хёвдинг Широкого Фьорда Торд Ревун (ум. 965 г.) был женат на Хродню дочери Скегги, сестре Эйда.

[14] Следует подчеркнуть, что речь идет не о литературном влиянии одних саг на другие, а о пересечениях в биографиях реальных исландцев X–XI вв. Примечательно, что все трое упомянутых выше купцов имеют в сагах ярко индивидуальные черты. Ключевой характеристикой Эйда является его миролюбие, ключевой характеристикой Одда — наглость, ключевой характеристикой Торкеля — его непомерное тщеславие.

[15] Ср.: Jakob Benediktsson. Formáli // Íslensk Fornrit, I. Reykjavík, 1986. Bls. LXXXIV.

[16] Íslensk Fornrit, I. Reykjavík, 1986. Bls. 214. Та же генеалогия, продленная до сына Снорри с Песчаника, Торстейна Передистого (bǫllóttr), аббата монастыря на Святой горе (ум. 1352 г.), приводится в «Саге о Торде Пугале» (редакция Vatnshyrna).

[17] Данная формулировка взята из редакции К: редакция М говорит просто, что “от него [Одда] происходит Снорри сын Кальва и Люди из Среднего Фьорда”.

[18] Данный текст дошел до нас в составе «Книги с Плоского Острова» и в рукописи Hrokkin-skinna. См.: H. Magerøy. Introduction // Bandamanna saga. Ed. By Hallvard Magerøy. Dreyérs Forlag. Oslo, 1981. P. XXXVII.

[19] См. русский перевод Е. А. Гуревич: «О Пивном Капюшоне», в кн.: Исландские саги. Т. II / Под. ред. О. А. Смирницкой. СПб., 1999.

[20] Ср.: А. Heusler. Zwei Isländergeschichten. Hrsg. von A. Heusler. 2. verbr. Auflage, 1913. S. XLIX.

[21] По выражению Ауртни, «Сага о Союзниках» является “фабулой, сочиненной ad imitationem et methodum «Пряди о Пивном Капюшоне»”. Цит. по: Guðni Jónsson. Formáli // Íslensk fornrit, VII. Reykjavík, 1936. Bls. LXXXV.

[22] Guðni Jónsson. Formáli // Íslensk fornrit, VII. Reykjavík, 1936. Bls. LXXXV-LXXXVI.

[23] Три наиболее знаменательных совпадения — 1) участие Бродди сына Бьярни в обеих текстах, 2) закулисные переговоры, приводящие к предательству двух истцов, 3) перебранка с оскорблениями в адрес хёвдингов. Правда, в «Пряди о Пивном Капюшоне» юный Бродди является антагонистом хёвдингов, а в «Саге о Союзниках», действие которой происходит более чем на 30 лет позже, он уже является одним из участников иска.

[24] Н. Magerøy. Introduction // Bandamanna saga. Ed. By Hallvard Magerøy. Oslo, 1981. P. XLVII.

[25] Не стоит забывать, что церковь на Песчанике, т. е. том хуторе, который когда-то принадлежал Одду, тоже была богатым землевладельцем. В конце XIII — начале XIV вв. владельцы этого хутора часто одновременно были и местными священниками.

[26] H. Magerøy. Studiar i Bandamanna saga // Bibliotheka Arnamagnæana, XVIII. 1957. S. 248–279.

[27] «Сага о Торгильсе и Хавлиди», гл. XVI (St I, 47–48).

[28] Ср. речение Бёдвара “Þar reis at undir króki” (St I, 75) со стихом Офейга “Nú er úlfs hali / einn á króki” (см. гл. Х, с. 235).

[1] Офейг упоминается также в «Саге о Людях с Песчаного Берега» и «Пряди об Одде сыне Офейга», но лишь как отец Одда. Как деятельный участник событий он известен только по «Саге о Союзниках». Офейг должен был родиться ок. 995 г.

[2] Знатность Офейга косвенно подтверждается тем, что он живет на хуторе Дымы, вотчине хёвдингов Среднего Фьорда. В X в. там жил хёвдинг Скегги из Среднего Фьорда, упоминаемый в «Саге о Торде Пугале», «Саге о Хромунде Хромом», «Саге о людях из Лососьей Долины» и многих других родовых сагах. Неизвестно, как и когда усадьба Дымы отошла к Офейгу. «Сага о Торде Пугале» сообщает, что в старости Скегги съехал из Среднего Фьорда и перебрался на юг в Городищенский Фьорд к своему сыну Эйду. Имя “Скиди”, которое носит отец Офейга, скорее всего, подтверждает его родство с упоминаемым ниже годи Стюрмиром, который происходил от Торкеля Вингнира сына Скиди Старого.

[3] Приведенная генеалогия, связывающая Офейга с его тезкой, видным бондом Офейгом сыном Ярнгерд, не годится по хронологическим соображениям. Рассказчик саги желает внушить читателям, что Офейг, герой его саги, был назван в честь Офейга сына Ярнгерд, имя которого было более известно. Об Офейге сыне Ярнгерд и его отношениях с хёвдингом Гудмундом Могучим (ум. 1031 г.) много рассказывается в «Саге о Людях со Светлого Озера» и «Пряди об Офейге сыне Ярнгерд». Имя “Офейг” было в ходу в окрестностях Среднего Фьорда в XII–XIII вв. Так, у Эйольва сына Кара, героя «Саги об Ароне», был сводный брат Йон сын Офейга.

[4] Торгерд дочь Вали, мать Одда, по другим источникам неизвестна. Упоминание о том, что она была “незаурядной женщиной” призвано навести читателя на мысль, что независимый характер и своеволие унаследованы Оддом от матери.

[5] “Большой ум” Офейга отнюдь не помогает ему сводить концы с концами на хуторе: его щедрость — он не стесняется “брать из запасенного впрок” — отнюдь не является достоинством в крестьянском обществе. Напротив, его сын Одд, большим умом не отличающийся, легко наживает добро, но несведущ в законах и неспособен защитить себя в тяжбе сам.

[6] В другой редакции саги (К) Стюрмир с Асгейровой Реки назван сыном Торгейра. Генеалогия Стюрмира есть в «Книге о Заселении Земли» (S 191, Н 158), где он назван праправнуком первопоселенца Торкеля Вингнира, “занявшего все Озерное Ущелье и Долину Черной Реки”. Генеалогии, связывающие данный род с епископом Гицуром (1082–1118), приводятся также в cагах о епископах и в «Саге о Торгильсе и Хавлиди». Примерная дата рождения Стюрмира — ок. 1010–1015 гг.

[7] Формулировка саги, что “y Офейга с женой был сын”, по-видимому, призвана заранее отвести подозрение в том, что небрежение, оказываемое Одду в детстве, объясняется тем, что Одд был незаконным ребенком.

[8] Имя “Вали” является редким. Судя по тому, что мать Одда звали Торгерд дочь Вали, Вали, названый брат Одда, был его родичем по материнской линии, возможно, двоюродным братом.

[9] Комментаторы обращают внимание на то, что во многих сагах и в фольклоре герой совершает свой первый подвиг в двенадцать лет. Но в «Саге о Греттире», с которой перекликается здесь «Сага о Союзниках», Греттир совершает первые самостоятельные действия раньше, в десять лет. Законодательство было менее романтичным: дети до 15 лет не могли быть участниками тяжбы.

[10] Аналогичный рассказ о детстве Греттира сына Асмунда и его дурных отношениях с отцом приводится в «Сaгe о Греттире». Греттир, как и Одд сын Офейга, был родом из Среднего Фьорда; его племянник Оспак упоминается ниже в «Саге о Союзниках». Такое сходство не может быть случайным, хотя неясно, которая из саг заимствует здесь материал другой.

[11] Реплика Офейга двусмысленна. Одд и, вслед за ним, X. Магерой, воспринимают ее как издевку над сыном: “учитывая твое безобразное поведение, я еще обращаюсь с тобой хорошо”. Однако рассказчик саги имел в виду более завуалированный смысл, который Одд с Магероем проглядели: “я не отказываюсь поддерживать тебя и еще успею прийти тебе на помощь в будущем”.

[12] Исландский локоть первоначально равнялся 49 см. Отрезы грубого сукна, которые берет Одд, могли быть шириной в два локтя. 12 локтей грубого сукна, которые Одд изъял у отца, были эквивалентны 2 мерным эйрирам (lǫgaurar). Выходка Одда показывает, что он уподобляет себя работнику, расторгающему контракт с хозяином.

[13] Побережьями, без указания имени первопоселенца, называлась северная оконечность полуострова Западные Фьорды, которая стала общинной собственностью еще в начале X в. после того, как сидевший на этой земле Бьёрн, управитель знатного первопоселенца Гейрмунда Адская Кожа, был объявлен вне закона. Поэтому на Побережьях в X–XI вв. неизменно промышляли не только местные жители, искавшие плавниковый лес и туши китов, но и чужаки, среди которых были преступники и профессиональные грабители, объединявшиеся в банды и отнимавшие добычу у тех, кто ее находил первым, ср. «Сагу о Людях с Песчаного Берега», «Сагу о Названых Братьях» и «Сагу о Греттире». Несомненно, имелись и профессиональные скупщики награбленного, которые сами не участвовали в грабеже и могли безнаказанно продавать добычу в других округах. Есть все признаки того, что Одд сын Офейга, державший паромную ладью и ездивший между Побережьями и Средним Фьордом, разбогател именно на этом промысле. Примечательно, что в «Пряди об Одде сыне Офейга», вроде бы прославляющей Одда, он тоже выступает как скупщик запрещенного к вывозу товара.

Сага о Союзниках(Bandamanna saga)

Сага о Союзниках
(Bandamanna saga)