Оулав Йоуханн Сигюрдссон

Рука

Höndin

I

В нашем доме на чердаке жила старушка. Я даже не знал, как ее зовут. Просыпаясь рано, я слышал, как она сходила с лестницы. Шаги были тихие, робкие, и я как-то подумал: «Вот человек, для которого смысл жизни заключается в том, чтобы производить как можно меньше шума». Иногда мы с ней встречались на лестнице — вечером, когда она возвращалась домой. Лестница была крутая и узенькая, и всегда старушка уступала мне дорогу, прижимаясь к стенке, стараясь занимать поменьше места. Получалось это у нее просто замечательно, она, казалось, сливалась со стеной — должно быть, всю жизнь она уступала дорогу другим.

Однажды я нарочно сам посторонился; стал и жду, когда она пройдет. Старушечка моя тоже стала. Стоит как вкопанная и тоже ждет.

— Что ж вы не идете? — спрашиваю я нетерпеливо.

А она в ответ только головой мотает — не поняла, значит, не привыкла к вежливому обращению.

Была она маленького роста, сгорбленная. Когда подымала на меня темные глаза — а случалось это очень редко, — я видел в них бесконечную усталость. Лицо у нее было малоподвижное и очень обыкновенное, кожа сероватая, а жиденькие волосы висели сосульками. Серенькое создание. Ничего в ней не было заметного, невозможно было отнести ее к какому-то определенному типу людей. Таких, как она, на свете много. Я ничего не знал о ней, не знал, чем она занималась, приехала ли она сюда откуда-нибудь или всю жизнь прожила на этом чердаке. Рассказывали, что у нее есть сын — моряк, видный парень.

А затем произошло кое-что, что нас сблизило, нечто такое, что позже, много лет спустя, я описал в музыкальной пьесе, которую назвал «Песни старухи».

II

Поначалу, когда я поселился в этом доме, все шло отлично. Была еда, было чем печку топить, жилось мне хорошо, и я смело глядел на простиравшийся предо мною жизненный путь. Но попутный ветер счастья дул, к сожалению, недолго. Деньги у меня вышли, друзей тоже не стало, и посыпались на меня всяческие неприятности. Мучаясь бессонницей, я целыми ночами ходил из угла в угол. А ночи были тихие, безлюдные; эта тишина наваливалась на меня, сдавливая мозг и затрудняя дыхание.

Любимым моим занятием стало сидеть у окошка и наблюдать, что делается в доме напротив. По утрам я видел, как дородная фру занимается стряпней. Она ловко управлялась со своими кастрюлями и сковородками, улыбаясь каким-то своим веселым мыслям. Иногда она вперевалочку уходила в столовую. А по вечерам интереснее всего было следить за светом в одном окошке первого этажа. Там жил молодой человек, который, вероятно, решил прожигать жизнь. Рано ложиться он не любил, и весь интерес для меня заключался в том, чтобы угадать, когда он погасит лампу. Случалось, он совсем не гасил ее, и она горела всю ночь напролет.

Один раз я решил считать до пяти тысяч и сам с собой поспорил, что к тому времени, как я кончу считать, сосед погасит лампу. Закрыв глаза, я принялся считать. Во мне теперь было два человека — один считал, а другой следил, чтоб игра велась по всем правилам.

Когда счет перевалил за три тысячи, я не выдержал, приоткрыл глаза и увидел, что свет еще горит. Ах так? Что ж, я стал считать помедленней, досчитал до четырех тысяч пятисот, и снова тогда приоткрыл глаза, чуть-чуть, чтобы бдительный страж во мне не заметил, и последние десятки я отсчитывал медленно-медленно, решив непременно выиграть.

А сосед мой и не подозревал даже, какую важную роль он играл в моей жизни. Но то ли у него характер был скверный, то ли хозяин дома отличался нетерпимостью, только в один прекрасный день я увидел новое лицо в окне первого этажа. Это была сухонькая и сморщенная старая дева, изо дня в день она гасила свет ровно в десять часов.

Товарищ мой съехал с квартиры, и бессонными ночами мне стало теперь совсем тоскливо и одиноко оттого, что нечем было заняться.

III

Тут-то я и обратил внимание на старушку и заметил, что в тихие погожие дни она как-то оживает и смотрит смелей, а в долгие ненастные ночи до утра что-то напевает. Притаившись, точно вор, у нее под дверью, я подслушивал. Она пела не одну какую-нибудь песню на определенный мотив, а всё обрывки разных стихов и напевов. Удивительно печален был ее голос, а в неясной, сбивчивой мелодии слышалась глубокая тоска. Я был уверен, что у нее какое-то горе, но особой жалости не испытывал. Мне и своих забот хватало.

…Что такое? Стук в дверь. А времени уже первый час ночи. Не успел я сказать «войдите», гляжу, дверь открывается и показывается рука. На раскрытой ладони лежит крошечная шоколадка, и тихий голос робко шепчет: «Возьмите, пожалуйста».

Я машинально взял шоколадку и даже забыл сказать спасибо. От удивления я не смог вымолвить ни единого слова.

Рука исчезла, дверь закрылась, в коридоре некоторое время еще слышны были те самые робкие, тихие шаги. Потом все смолкло.

Так и повелось с тех пор. Когда мне было совсем невмоготу, когда бессонница, одиночество и голод, казалось, вот-вот сломят мою волю, раздавался стук в дверь. Три удара. Показывалась рука, и на ладони всегда лежал какой-нибудь подарок. Старушка будто чувствовала, когда мне всего нужней человеческая ласка. И она всегда ухитрялась закрыть дверь, прежде чем я успею поблагодарить ее. Не припомню, чтоб я хоть раз сказал ей спасибо.

Во многих известных романах написано, и многие великие люди говорили, что глаза, мол, — зеркало души. Это неверно. Гораздо легче понять характер человека, если приглядеться к его рукам. У одних руки нежные, белые, с длинными тонкими пальцами, ногти у них часто бывают накрашенные. А если внимательно присмотреться к движению большого пальца или к положению среднего, то внезапно увидишь, что это жадные руки, себялюбивые и скаредные, и ни за что они тебе не помогут в трудную минуту.

Старушкина рука не была нежной. Это была скрюченная рука, покрасневшая и распухшая от бесконечной стирки. Всю жизнь эта рука полоскалась в горячей воде. И все-таки все пять пальцев говорили о беспредельной доброте, такая рука отдаст последний эйрир, всегда найдет, что урвать от своей бедности.

IV

За неделю до рождества бушевал шторм, ветер выл, с крыш летело кровельное железо. В ту ночь трижды раздавался стук в мою дверь, трижды рука приносила мне подарки. Она дрожала. Я удивительно точно научился угадывать настроение старушки по ее руке. Я знал, что этой ночью она страдает, знал, что неловкие слова утешения не облегчат ее бессонной ночи, поэтому молчал.

Настал сочельник. Небо хмурилось, темные тучи неслись к горизонту. Я надеялся, что песенка, над которой я давно уже трудился, будет милостиво принята определенными лицами и послужит мне поддержкой в жизненной борьбе. Но надежды не оправдались. Печальный и грустный плелся я домой. Я сильно задолжал за свет, и теперь его отключили. В комнате было темно. К тому же ночь была безлунная и снег не блестел, как положено в сочельник. Вместо снега в окно часто и ровно стучали дождевые капли, издали доносился шум прибоя, и скоро опять поднялся ветер. Растянувшись на кушетке, я рассеянно слушал торжественный перезвон колоколов, неясно прорывавшийся сквозь толщу зимнего дождя. Бим-бом! Бим-бом! Я решил отпраздновать рождество с миром в душе, придумал двух собеседников, и они стали рассказывать самые мои веселые и светлые воспоминания. Но хитрость не удалась. Очень скоро они слились, а потом и вовсе умолкли. Тьма стала еще гуще.

Тогда случилось то, чего я никогда не забуду. В дверях показалась рука, она держала зажженную голубенькую елочную свечку, рука дрожала. Я не встал с кушетки, старушка вошла в комнату, поставила свечку на стол и протянула мне аккуратненький сверточек. Она не уходила, робко огляделась в комнате и присела на колченогий стул. Свеча озарила ее лицо и волосы трепещущим светом, окрасила в красноватый цвет комнату.

Я взял в руки пакет. К нему была привязана открытка. Нетвердой рукой неграмотного человека там было написано: «Счастливого рождества, Нонни, от мамы». Несколько раз прочел я эти слова. Старушка, должно быть, ошиблась, сверток прислали не мне. Я с удивлением посмотрел на нее, и с языка у меня чуть было не сорвался вопрос, почему она принесла его мне. И моя старушка, которая никогда, казалось, и не глядела на меня, угадала мои мысли, губы ее задрожали; съежившись, она отодвинулась в темноту, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

Мне уже не надо было ни о чем спрашивать, я все понял.

1942