Давно минувшій рождественскій вечеръ

Вѣтеръ свищетъ, раскачивая вѣтви обнаженныхъ кленовъ и липъ; снѣгъ валит хлопьями и устилаетъ густымъ слоемъ улицы города Христіаніи; небо такъ сумрачно, какъ только оно бываетъ въ Норвегіи въ декабрскій день, къ вечеру. Сижу я подъ окномъ, гляжу на улицу, — и на душѣ у меня становится все тоскливѣе и тоскливѣе. Первый разъ провожу праздники Рождества не въ семьѣ своей. Меня недавно произвели въ офицеры, и я долженъ былъ ѣхать домой въ отпускъ и мечталъ уже о томъ эффектѣ, который произведетъ мой пріѣздъ между деревенскими сосѣдями… и вдругъ нервная горячка разрушила всѣ мои планы. Пришлось слечь въ постель и провести много грустныхъ дней и ночей. Болѣзнь моя прошла, я могъ уже выходить, но нечего было и думать мнѣ ѣхать домой въ такой морозъ безъ теплой шубы, и я написалъ къ своимъ, прося отца прислать мнѣ ее.

И вотъ сижу и жду посланнаго. Кажется, придется ждать его долго: пока дойдетъ мое письмо въ деревню, пока проберутся по этимъ снѣгамъ, — вѣрнѣе всего, придется встрѣчать и Новый годъ одному-одинешенькому. Товарищи всѣ разъѣхались, хозяйки мои, старыя дѣвы — очень милы, очень предупредительны, но и очень скучны. Онѣ за мной ухаживаютъ, словно за роднымъ, и надоѣдаютъ мнѣ страшно. Ихъ разсказы ведутся постоянно о давно прошедшемъ времени; и мысли ихъ и разсужденія дышатъ чѣмъ то не нынѣшнимъ, наивнымъ, почти легендарнымъ. Каковы хозяева, таковъ и домъ ихъ. Это самое старое зданіе во всей уліцѣ, съ тусклыми, маленькими окнами, темными переходами и лѣстницами, съ почернѣвшими стѣнами и полами. Домъ этотъ дѣлаетъ такое впечатлѣніе, что вы ждете, что вотъ-вотъ изъ-за темнаго угла появится страшное привидѣніе; въ домѣ этомъ вы невольно повѣрили бы въ домовыхъ. Кругъ знакомыхъ старушекъ очень ограниченъ: ихъ посѣщаетъ только маленькая племянница, дочь сестры ихъ, да иногда дѣти ихъ брата. Малютки славныя и очень любятъ слушать мои сказки.

Итакъ, сижу я себѣ у окна и смотрю на проходящихъ, снующихъ мимо меня: носы у нихъ посинѣли отъ холода, лица морщатся отъ мокраго снѣга, и меня занимаетъ, какъ они шныряютъ въ аптеку, двери которой постоянно то растворяются, то затворяются. Выходятъ они оттуда еще съ болѣе сумрачными лицами и стараются прочесть рецептъ полученнаго лекарства, но, видно, это дѣло не ихъ разума и остается имъ только пожимать плечами да покачивать головами.

Стало смеркаться. Я уже съ трудомъ могъ различать лица проходившихъ, но продолжалъ разглядывать аптеку, своеобразно выдѣлявшуюся своими темно-красными стѣнами, оловяными переплетами въ оконныхъ рамахъ, остроконечной крышей и круглыми башенками, оканчивающимися скрыпучими флюгерками. Это былъ чистый образецъ постройки временъ Христіана IV. Одно изображеніе лебедя на аптекѣ было такое же, какое теперь мы видимъ на всѣхъ нашихъ норвежскихъ аптекахъ: золотое кольцо вокругъ шеи, на ногахъ ботфорты, а крылья распущены для полета.

Я только-что прінялся было раздумывать объ этой, такъ вѣрно и правдоподобно изображенной птицѣ, какъ въ сосѣдней комнатѣ послышались дѣтскіе веселые голоса и кто-то тихо постучалъ въ мою дверь.

На мое «войдите» дверь растворилась, и вошла Метта, старшая изъ сестеръ-хозяекъ.

— Вовсе не дѣло, — сказала она, сдѣлавъ мнѣ старомодный книксенъ, — что вы, милѣйшій мой лейтенантъ, сидите тутъ одни-одинешеньки, да еще впотьмахъ. Пойдемте-ка лучше къ намъ, у насъ бабушка Скау, да и дѣтки пришли, вы вѣдь ихъ любите.

Нельзя было не принять такого радушнаго приглашенія, и я направился къ моимъ хозяйкамъ.

Засталъ я все общество сидящимъ у большой четыреугольной изразцовой печи. Комната была глубокая, освѣщалась она только мѣстами краснымъ отблескомъ пламени ярко топившейся печи. По стѣнамъ виднѣлись масляныя картины; изъ-за потемнѣвшихъ рамъ ихъ выглядывали разодѣтыя, напудренныя дамы, сановники въ мундирахъ и другія именитыя особы въ панцыряхъ, латахъ, а нѣкоторыя и въ красныхъ фракахъ.

Спинки старомодныхъ стульевъ и дивана были такъ прямы, что приходилось сидѣть, словно аршинъ проглотилъ.

— Извините, господинъ лейтенантъ, что застаете тутъ насъ безъ свѣчей, — встрѣтила меня младшая изъ старыхъ дѣвъ, Цецилія, дѣлая мнѣ тоже книксенъ. — Дѣти больше любятъ такъ слушать сказки и разсказы бабушки Скау, да и она сама охотнѣе разсказываетъ при свѣтѣ одного пламени печки.

— Нечего тебѣ на насъ все сваливать, — отозвалась бабушка Скау, — ты сама большая любительница сидѣть впотьмахъ у затопленной печки. Ну-ка, сознавайся! — Подсаживайтесь-ка къ намъ, лейтенантъ, — обратилась она ко мнѣ, — да скажите мнѣ, какъ ваше здоровье, и что вы хорошенькаго подѣлываете?

Пришлось разсказывать ей, какъ шло мое выздоровленіе, и выслушивать нескончаемые ея разсказы о ея старческихъ боляхъ и разныхъ немощахъ. По счастію, веселые дѣтскіе голоса то и дѣло прерывали разсказъ этотъ.

— Тетя, послушай! — кричалъ черноглазый мальченокъ, — что мнѣ Стина разсказываетъ: она посылаетъ меня на сѣновалъ снести кашицу домовому. Я не хочу идти, я боюсь!

— Слушай ты ее! — говоритъ тетка Метта. — Она сама не умнѣе тебя: боится идти ночью на сѣновалъ, увѣряетъ, что видѣла тамъ собственными глазами домоваго. Однако никто изъ васъ, кажется, дѣти, не поздоровался съ вашимъ пріятелемъ, господиномъ лейтенантомъ.

— Какъ, это онъ? — закричали дѣти на разные лады. — Мы тебя вѣдь не узнали! Какой ты блѣдный, — худой! Мы тебя давно не видали. Разскажи намъ, пожалуйста, что-нибудь хорошенькое, веселенькое! Ты давно-давно ничего намъ не разсказывалъ. Разскажи намъ скорѣе о Масляномъ Королѣ и Золотомъ Зубѣ.

Волей-неволей пришлось имъ разсказывать о Масляномъ Королѣ и собакѣ Золотой Зубъ, да тутъ кстати разсказалъ сказку и про домовыхъ, какъ они таскаютъ на спинахъ громадныя охапки сѣна и другъ друга въ немъ зарываютъ. При этомъ нельзя было не упомянуть о домовомъ горы Гессельбергъ, какъ онъ до тѣхъ поръ не давалъ покоя дворовому псу, и тотъ все лаялъ и вылъ, пока, наконецъ, хозяинъ не догадался выкинуть ему съѣдобнаго.

— Ужь это былъ настоящій живой домовой! — закричали дѣти, понявъ въ чемъ было дѣло, и потребовали затѣмъ новыхъ разсказовъ.

— Вы вашимъ приставаньемъ замучаете господина лейтенанта, — сказала тетка Цецилія: — пусть лучше тетя Метта разскажетъ намъ что-нибудь.

— Не знаю, что бы такое разсказать вамъ, — сказала тетя Метта, — но ужь если рѣчь зашла о домовыхъ, то придется и мнѣ о нихъ разсказать. — Помните, дѣти, Кари Гусдаль? Помните, она у насъ жила въ кухаркахъ, и такіе вкусные блины и булки пекла, и много-много чудныхъ разсказовъ и сказокъ знала?

— Помнимъ, помнимъ!— отвѣтили дѣти въ одинъ голосъ.

— Вотъ Кари разсказывала, что она до нашего мѣста жила долго въ сиротскомъ домѣ въ услуженіи. Домъ этотъ очень непригляденъ и теперь, а въ то время онъ былъ и того непригляднѣе. Кари была тогда очень молоденькой и бойкой дѣвушкой. Вотъ разъ и говоритъ она другой служанкѣ: — Хочу сегодня ночью подняться, чтобы бѣлый хлѣбъ къ утру изготовить.

«— Не вздумай только встать раньше двухъ часовъ, — замѣчаетъ та ей, — а не то худо будетъ!

«— А что будетъ?

«— Да у насъ домовой не любитъ, когда его ночью потревожатъ.

«— Только-то! Не боюсь домовыхъ, пусть придетъ, я его живо выпровожу.

Такъ и не послушалась Кари товарки своей. Лишь только пробилъ часъ по полуночи, она встала, затопила печь и ну — хлѣбъ мѣсить. Вдругъ загудѣло въ печи, задымило, огонь погасъ, и сталъ словно кто въ печи полѣнья швырять. Поглядѣла Кари, — ничего не видать. Она принялась снова разводить огонь, — куда тебѣ! такъ вотъ и дуетъ, такъ вотъ и тушитъ! — «Постой же, думаетъ; взяла большую головешку въ руку, погрозила ею, да и говоритъ: — Убирайся, откуда пришелъ, такихъ шутокъ не люблю.

«— Берегись! — прошипѣло ей изъ самаго темнаго угла кухни: — и побойчѣе тебя меня боялись, а съ тобою я справлюсь.

«— Не на ту напалъ, — огрызнулась Кари, — убирайся, я не боюсь тебя!

Съ этихъ поръ никто больше въ сиротскомъ домѣ домоваго не видывалъ.

— Мнѣ страшно!.. — отозвался тоненькій голосокъ одной изъ малютокъ. — Не надо, тетя, больше такого разсказывать, пусть лучше лейтенантъ что-нибудь разскажетъ; когда онъ разсказываетъ, никогда мнѣ страшно не бываетъ.

И другія дѣти пристали, чтобы я разсказалъ имъ, какъ домовой плясалъ. Больно не хотѣлось мнѣ начинать разсказъ; въ немъ необходимо было пропѣть пѣсенку домоваго, а какъ мнѣ было пѣть моимъ хрыплымъ, непріятнымъ голосомъ, но что будешь дѣлать! Сталъ уже готовиться начать разказъ, какъ вдругъ дверь отворилась и, къ удовольствію дѣтей и въ особенности моему собственному, появилась молоденькая племянница хозяекъ.

— Лизхенъ, Лизхенъ! — закричали дѣти, окруживъ тотчасъ ее.

— Ну, теперь я готовъ разсказывать, — сказалъ я, — мнѣ не придется болѣе пѣть своимъ басомъ, пусть ваша кузина намъ споетъ пѣсенку домоваго, подъ ея голосокъ вамъ и поплясать, пожалуй захочется. Слушайте, я начинаю.

«Давнымъ-давно, въ Галлинской долинѣ, а можетъ быть, и въ другомъ какомъ мѣстѣ, жила молоденькая дѣвушка. Ей велѣно было ставить въ мискѣ молоко для домоваго. Не знаю, случилось ли это въ канунъ Рождества, или другаго какого праздника, но, кажется, вѣрнѣе, что это было наканунѣ Рождества. Молодая дѣвушка налила въ мисочку свѣжаго молока, и вдругъ ей стало жаль давать такое вкусное кушанье домовому. Поглядѣла она, попробовала, и ложка за ложкой — съѣла все сама; да не только молоко выпила, а и кусокъ сала, отложенный для домоваго, съѣла, а сама взяла корытце для свиней, набросала туда комковъ оставшейся каши, налила прокислаго молока и сунула въ уголъ овина, сказавъ: «Вотъ тебѣ, уродецъ! Каковъ ты самъ, таково тебѣ и кушанье.» Не успѣла она это вымолвить, какъ выскочитъ домовой, какъ схватитъ ее и давай съ ней плясать. Ужь вертѣлъ онъ ее, вертѣлъ, крутилъ-крутилъ, а самъ припѣваетъ»…

Тутъ Лизхенъ затянула своимъ серебристымъ голоскомъ:

«Молоко мое ты съѣла,
Попляши жь теперь со мной.»

И такъ это весело да хорошо Лизхенъ затянула, что дѣти закружились подъ ея пѣсенку, и поднялось у нихъ такое веселье, что, наконецъ, бабушка Скау не вытерпѣла и сказала:

— Вы, дѣти, весь домъ вверхъ дномъ поставили, посидите-ка смирненько, а я вамъ разскажу что-нибудь.

Дѣти разомъ всѣ притихли, кажется слышно было бы, если-бы мышь заскреблась.

— Много разсказываютъ люди, — начала бабушка съ разстановкой, — о домовыхъ, лѣшихъ и разныхъ другихъ, да я не вѣрю всѣмъ этимъ росказнямъ. Давно живу я на свѣтѣ, а ничего подобнаго никогда не видывала, — думаю, что это все враки или со сна, что-ли, кому чудилось. Вотъ хоть бы наша старая Стина увѣряетъ, что когда она была молоденькой, такъ кухарка, ея товарка, домоваго сама видѣла. Было это давно, очень давно, мнѣ шелъ тогда четырнадцатый годъ, и я готовилась къ конфирмаціи, когда Стина уже у насъ въ кухаркахъ служила: а было это съ нею, еще когда она не у насъ служила, а у стараго отставнаго шкипера. Жилось ей на этомъ мѣстѣ хорошо — тихо, мирно, покойно; у шкипера гостей никогда не бывало, и самъ онъ никуда не ходилъ: погуляетъ только немного, да и домой спѣшитъ. Спать ложились рано, спали мирно — хотя въ домѣ шли толки про домоваго. «Сидимъ мы разъ съ кухаркой, — разсказывала мнѣ Стина, — у себя въ комнаткѣ, — а комната наша была вверху надъ кухней, и торопимся кончить свою работу, — платье себѣ шили. Время было уже позднее, сторожъ прокричалъ обычное: «Десять часовъ, гаси огонь!» Глаза у насъ порядочно слипались: мы всегда рано вставали, а въ этотъ день была у насъ стирка, такъ встали мы еще раньше, да ужъ очень хотѣлось намъ покончить работу. Вдругъ, слышимъ мы, зашумѣло — загрохотало въ кухнѣ,

«— Съ нами крестная сила! — говорю я: — кто тамъ быть можетъ, опричь домоваго? И такой меня страхъ взялъ, что съ мѣста не могу двинуться. Ну, кухарка была похрабрѣе, оправилась отъ страха скорѣе моего и пошла въ кухню. Глядитъ, а тамъ много посуды на полъ сброшено — но представьте — хоть бы одна тарелка разбилась — а на столѣ стоитъ домовой въ красной ермолкѣ и смѣется, да такъ ласково смѣется. Слышала кухарка отъ добрыхъ людей, что, когда домовой дурачится, можно его попросить ласково уйти въ другой домъ. Вотъ она и говоритъ ему, а у самой голосъ такъ вотъ и дрожитъ: «Не лучше ли тебѣ будетъ перейти въ домъ мѣдника, тамъ въ девять часовъ уже спятъ всѣ.» — «Такъ-то, такъ, отвѣчаетъ ей домовой, да ужь днемъ-то тамъ очень безпокойно: и хозяинъ, и работники только и знаютъ, что весь день стучатъ». Однако, домовой послушался-таки кухарки и перешелъ къ мѣднику. Тамъ ему жилось хорошо, хозяйка каждый вечеръ ему съѣстное ставила, и онъ не остался у ней въ долгу: натаскалъ столько въ домъ денегъ, что они разбогатѣли. — Ужь Богъ вѣсть, — закончила свой разсказъ бабушка Скау, — точно ли домовой имъ денегъ добылъ, а что мѣдникъ разбогатѣлъ — такъ это правда.

Бабушка Скау такъ разговорилась у печки, что, понюхавъ табачку и собравшись со свѣжими силами, начала снова:

— Покойная матушка, царство ей небесное, когда была еще дѣвушкой, знавала одну вдову среднихъ лѣтъ, по имени… какъ бишь ее звали? вотъ сразу не припомню — да, — г-жа Эвензенъ. Только разъ въ такой-же вечеръ, какъ сегодня, подъ самое Рождество, вздумала она пойти къ заутренѣ — послушать утреннюю проповѣдь, потому что она весьма прилежно посѣщала нашу кирку. Чтобы не пришлось идти натощакъ, стала она кипятить воду для кофе, да и уснула. Проснувшись — видитъ, вся комната залита луннымъ свѣтомъ, а часы остановились и стрѣлки показываютъ половину двѣнадцатаго. Не зная, который часъ, подошла г-жа Эвензенъ къ окну и видитъ — церковь ярко освѣщена. Она разбудила служанку, приказала варить кофе, а сама взяла молитвенникъ и торопливо пошла въ церковь.

На улицѣ было тихо и безлюдно. Вошла она въ церковь, сѣла на свое обычное мѣсто, — глядитъ, кругомъ нея какія то странныя личности и всѣ мертвенно блѣдныя. Ей показалось, что она ихъ когда то видала, но кто они, никакъ не могла вспомнить. Появился пасторъ на каѳедрѣ, — высокій, блѣдный, не изъ ихъ приходскаго духовенства — но и его она гдѣ-то видѣла. Его прекрасная проповѣдь не прерывалась ни шорохомъ, ни кашлемъ, какъ это обыкновенно водится на утренней проповѣди подъ Рождество Христово — царила такая мертвая тишина, что г-жѣ Эвензенъ стало жутко. Когда снова началось пѣніе, женщина сидѣвшая съ нею рядомъ, наклонилась къ ней и шепнула:

— Разстегни крючокъ у шубки и уходи, не дожидаясь конца пѣнья, или ты погибла: ты попала на заутреню мертвецовъ.

— Ахъ, мнѣ страшно, мнѣ страшно, бабушка Скау! — послышался голосокъ одной изъ малютокъ и она полѣзла на стулъ.

— Тише, тише, дитя мое, конецъ будетъ хорошій, вотъ увидишь, — успокоивала ее бабушка Скау и продолжала: — испугалась вдова, услыша это, но страхъ ея перешелъ въ ужасъ и кровь застыла въ жилахъ, когда въ говорившей съ нею она узнала свою прежнюю сосѣдку, та также, какъ и пасторъ, и всѣ тутъ молившіеся, давнымъ давно умерла. Совѣта ея она, однако, послушалась, разстегнула шубку и поспѣшно пошла къ выходу. Вдругъ она слышитъ, мертвецы погнались за нею, настигаютъ и хватаютъ ее… ей такъ стало страшно, такъ страшно едва можетъ она идти, ноги такъ вотъ и подкашиваются. Добралась она кое-какъ до церковной лѣстницы, и стала спускаться по каменнымъ ступенямъ.. вдругъ чувствуетъ она, что ее хватаютъ за шубку… Не будь шубка разстегнута, она бы пропала, но тутъ она ее поспѣшно сбросила ее и помчалась домой. Едва живая отъ страха, добралась она до дому и только что переступила порогъ, какъ часы пробили часъ. На другое утро, когда прихожане стали собираться къ обѣднѣ, на лѣстницѣ церкви нашли шубку, но разорванную на тысячу кусочковъ. Матушка прежде часто видала эту шубку — свѣтло-красную, подбитую и опушенную зайцемъ, ихъ носили еще и въ мое дѣтство, а теперь можно только видѣть на иныхъ старушкахъ въ монастырѣ Альтштадта во время заутрени на Рождество.

Разсказъ былъ такой страшный, что дѣти испугались и подняли крикъ: имъ все казалось, будто кто ихъ за ноги подъ стульями ловитъ. Въ эту минуту внесли двѣ свѣчи въ высокихъ мѣдныхъ подсвѣчникахъ, и оказалось, что не только дѣтей никто за ноги не ловилъ, а что сидятъ они на стульяхъ съ ногами, крѣпко поджавъ ихъ подъ себя. Ну, и подняли же ихъ тогда на смѣхъ! А тутъ стали столъ накрывать и ставить такія вкусныя кушанья и такое сладкое вино, что у дѣтей слюнки потекли, и они забыли о всѣхъ страшныхъ разсказахъ о небывалыхъ домовыхъ. Поужинали, и разошлись по своимъ угламъ.

Мнѣ, однако, плохо спалось. Не знаю, подѣйствовалъ ли на меня слишкомъ сытный ужинъ или всѣ эти разсказы, — только долго не могъ заснуть; мнѣ все чудилось что-то недоброе, и я то и дѣло просыпался. Надоѣло мнѣ это, всталъ я до свѣту и пошелъ въ церковь. Тамъ все мирно, по праздничному, одно только странно: церковь будто не городская, а наша сельская: и крестьяне тутъ стоятъ со своими красными шапками въ рукахъ, и солдатики, вытянувшись въ струнку, и крестьянскія дѣвушки въ платочкахъ со свѣжими, алыми щечками. На каѳедрѣ пасторъ ужь говоритъ проповѣдь. Гляжу на него, — это мой дѣдушка, а дѣдушка мой умеръ, когда я былъ еще маленькимъ. Говорилъ онъ, говорилъ, да вдругъ какъ заплачетъ!.. Все тутъ завертѣлось, закружилось въ какомъ-то фантастическомъ танцѣ. А тутъ подходитъ вдругъ высокій-превысокій крестьянинъ и говоритъ мнѣ: — «Пора намъ ѣхать».

Испугался, проснулся, но что это? У моей постели стоитъ этотъ крестьянинъ, подъ мышкой какого-то косматаго звѣря держитъ и говоритъ мнѣ: — «Пора намъ ѣхать!»

Гляжу я на него и не понимаю, что все это значитъ.

— Что глядишь такъ на меня, — продолжалъ крестьянинъ, — точно съ роду меня не выдывалъ? Вотъ я тебѣ шубу отцовскую привезъ, и письмецо къ тебѣ изъ дому есть; да тебя нескоро разбудишь, спишь, словно медвѣдь зимой.

— Неужто это ты, Торъ? — вскричалъ я радостно.

— Кому же другому и быть. Батюшка твой меня прислалъ; да вотъ я тебя забылъ поздравить отъ всѣхъ заразъ съ наступившими праздниками.

— Какъ же ты попалъ сюда ночью?

— А вотъ какъ: прислали за вашимъ батюшкой по дѣлу, пришлось ѣхать въ эту сторону, вотъ онъ и говоритъ мнѣ: «Заложи-ка, Торъ, Буланаго, да пока дѣло справляю, махни-ка въ городъ за нашимъ лейтенантомъ: если здоровъ, вези его домой, а не можетъ ѣхать, узнай, что съ нимъ». Да что-жъ что вы-то? — добавилъ онъ, видя что я не двигаюсь съ мѣста, — собирайтесь же скорѣе. Буланый озябъ, я думаю, — на дворѣ просто вѣдь стоитъ.

И покатили мы по снѣжному гладкому пути. Ночь была чудная, чисто-рождественская; подморозило такъ, что снѣгъ подъ полозьями скрипитъ, а Буланый летитъ стрѣлой, домой торопится. Никогда въ жизни не было у меня такъ отрадно на душѣ, какъ въ этотъ Рождественскій праздникъ.