Разсказы охотника Матьяса

Въ ноябрѣ 1836 года отправился я въ одинъ изъ субботнихъ вечеровъ къ моему старому другу, владѣльцу мызы въ Ниттеталѣ. Онъ принялъ меня съ обычнымъ радушіемъ и оставилъ обѣдать; я тѣмъ охотнѣе согласился, что, пройдя добрыя двѣ мили отъ города сюда, порядкомъ утомился. Къ послѣобѣденному кофе явилось цѣлое общество изъ дома сосѣдняго священника, подали пуншъ, и разговоръ такъ оживился, что я совсѣмъ забылъ о назначенной на воскресенье охотѣ въ Гьердрумѣ. Когда я, наконецъ, распрощался съ моими радушными хозяевами, солнце уже закатывалось; добраться одному до Гьердрума — и думать было нечего. Дорога туда шла большею частью по болотистой равнинѣ и ноябрскіе холода ее окончательно испортили. Поэтому я отправился въ Нибратъ, и попросилъ — жившаго тамъ въ крайнемъ къ горѣ домикѣ — охотника Матьяса проводить меня напрямикъ черезъ горы; тотъ охотно согласился.

Вечеръ быль великолѣпенъ, западъ горѣлъ огнемъ заката, въ воздухѣ чувствовался легкій холодъ, придающій особую прелесть нашимъ ноябрскимъ денькамъ. Отъ ручьевъ подымался паръ, садившійся серебрянымъ инеемъ на деревья.

Мы шли скорымъ шагомъ и Матьясъ разсказывалъ на ходу про охоту в охотничье житье-бытье, про свою неудачную охоту на медвѣдя и т. д.; онъ сталъ особенно разговорчивъ, хвативъ хорошій глотокъ изъ моей охотничьей фляжки. Уже стемнѣло, когда мы достигли Аскванга; только дрожащіе лучи мѣсяца освѣщали верхушки деревьевъ. Проходя мимо старой пастушеской хижины, собаки наши начали безпокоиться, видимо почуявъ свѣжую заячью тропу.

— Теперь вопросъ — крѣпка ли сворка, — сказалъ Матьясъ, удерживая собакъ изо всѣхъ силъ. — Тутъ что-то неладно!

— Ты совершенно правъ, — отвѣчалъ я: — теперь слишкомъ темно для стрѣльбы, а будь мѣсяцъ повыше, мы бы славно поохотились.

— Очень можетъ бытъ, — сказалъ Матьясъ, осторожно оглядываясь на хижину: — но я хотѣлъ сказать, что здѣсь въ это время бродитъ кикимора.

— Въ самомъ дѣлѣ? Да развѣ ты видѣлъ ее когда-нибудь?

— Здѣсь мнѣ ее никогда не случалось выслѣдить.

— Гдѣ же ты ее видѣлъ? — съ любопытствомъ сталъ я его допрашивать: — ты неужто въ самомъ дѣлѣ вѣришь въ существованіе кикиморъ?

— Да, какъ же не вѣрить, если объ этомъ и въ священномъ писаніи сказано? — отвѣчалъ охотникъ: — когда Господь изгналъ изъ рая падшихъ ангеловъ, то лишь самые грѣшные изъ нихъ попали въ адъ, остальные же носятся до сихъ поръ въ воздухѣ, подъ землею и въ морѣ. Къ тому же я самъ слышалъ и видѣлъ разную нечисть въ лѣсу и въ поляхъ.

— Разскажи мнѣ это, пожалуйста, Матьясъ, — попросилъ я. — И охотникъ началъ.

— Въ первый разъ я видѣлъ русалку. Шелъ вечеромъ по дорогѣ между Бьерке и Мо. Мнѣ было тогда лѣтъ восемь или девять, но я помню это, какъ-будто сейчасъ вижу. Иду себя не спѣша, вдругъ черезъ дорогу перешла высокая прекрасная женщина, въ темномъ платьѣ, со свѣтлымъ платкомъ на головѣ и съ вязаньемъ въ лѣвой рукѣ. Дорога въ этомъ мѣстѣ пролегала черезъ болото, поросшее ивнякомъ и изобиловавшее окнами (т. е. провалами), но женщина шла цѣликомъ, какъ ни въ чемъ ни бывало. Потерявъ ее изъ виду за холмомъ, я подумалъ, что, должно быть, она заблудилась въ болотѣ. «Надо ее предупредить объ опасности, — сказалъ я, самъ себѣ, — видно она сбилась съ дороги, пожалуй, попадетъ въ окошко болота и ее втянетъ туда!» Я быстро взбѣжалъ на холмъ, но женщина уже исчезла и мѣсяцъ освѣщалъ лишь пустынное болото, да блестѣвшія на немъ окна, — тутъ только я сообразилъ, что это была русалка.

Хотя я отлично понялъ, что видѣнная Матьясомъ женщина не была русалка, но благоразумно умолчалъ, боясь, чтобы мое невѣріе не обидѣло стараго охотника.

— Да, чего, чего только не наглядѣлся и не наслышался на своемъ вѣку въ лѣсу, и въ поляхъ, — продолжалъ Матьясъ: — бывало, лѣсъ сердится, болтаетъ или поетъ, а порою слышалась въ лѣсу прекраснѣйшая музыка.

На охотѣ за тетеревами (это было, должно быть, въ концѣ августа, потому что черника уже поспѣла, а брусника начинала краснѣть), — сидѣлъ я между кустами на холмѣ и подкарауливалъ кричавшаго въ травѣ тетерева; передо мною разстилалась долинка, поросшая низкимъ верескомъ, заканчивавшаяся мрачною группою горъ, изрытыхъ пещерами. Вдругъ послышались за мной странные шаги — я оглянулся и увидѣлъ старика, шедшаго или вѣрнѣе скользившаго по тропинкѣ; у него было три ноги, и третья нога просто болталась на ходу. Старикъ перешелъ долинку и исчезъ въ одной изъ мрачныхъ пещеръ; въ ту же минуту выскочила изъ-за холма, видимо, спугнутая имъ тетерка, остановилась, вытянула шею и оглянулась кругомъ. Разумѣется, я въ тотъ же мигъ приложился, пафъ! — и тетерка лежала и билась на землѣ. — А вотъ въ Ласкерудѣ, недалеко отъ того мѣста, гдѣ я видѣлъ русалку, слышалъ, я голосъ горнаго духа да не одинъ я слышалъ. Это было тоже давненько! Катались мы какъ-то съ моимъ младшимъ братомъ на саночкахъ, дѣлали снѣговиковъ, шалили и шумѣли, какъ всегда шумятъ ребятишки. Это было наканунѣ Рождества и уже начинало темнѣть. Вдругъ мы услышали выходившій изъ горы голосъ.

— Ступайте домой!

Но мы не обратили на это никакого вниманія и продолжали играть.

— Ступайте сейчасъ домой! — раздалось опять изъ горы.

— Нѣтъ, ты послушай-ка, — сказалъ мнѣ братъ, непонимавшій, что объ этихъ вещахъ не слѣдуетъ говорить. — Намъ кричатъ тамъ въ горѣ, что бы мы уходили. Каково? такъ вотъ мы и пойдетъ, какъ бы не такъ.

И мы продолжали шумѣть; вдругъ — какъ загремитъ.

— Сію минуту убирайтесь, не то я…

Больше мы ничего не слыхали, потому что помчались, какъ стрѣла, и опомнились тогда только, когда были уже дома.

Въ другой разъ, но это случилось, много лѣтъ спустя — мы были уже съ братомъ взрослые. — Вотъ, въ одно воскресное утро, только-что вернулись мы съ братомъ съ рыбной ловли домой; слышимъ громкій собачій лай на Сольбергской равнинѣ; такъ вотъ и раздается веселое тяфканье, такъ вотъ и заливаются собаки на разные лады. Я сильно усталъ, вошелъ въ домъ и легъ спать, а брату захотѣлось посмотрѣть, не гоняютъ ли собаки зайца, и хотя лай внезапно прекратился, но все-таки онъ отправился въ надеждѣ поохотиться. Но зайцевъ не нашелъ, а увидалъ какое-то красное строеніе, — высокое, чудное такое, но съ косыми-прекосыми окнами и дверями. Непонимая, что это за строеніе и какъ это онъ его прежде никогда не видывалъ, братъ сталъ уже перебираться черезъ болото, разстилавшееся передъ тѣмъ строеніемъ, да раздумалъ и вернулся дамой, чтобы вмѣстѣ со мною вернуться и осмотрѣть эту диковинку поближе.

— Ахъ, какъ жаль, — сказалъ я: — ему бы слѣдовало бросить въ него ножикъ или выстрѣлить изъ ружья, а то оно навѣрно исчезло до вашаго прихода?

— Будь я на его мѣстѣ, я бы, разумѣется, такъ и поступилъ, — сказалъ Матьясъ: — но братъ совсѣмъ оплошалъ. Послушайте только, какъ это скверно кончилось: только-что онъ дошелъ до половины болота, какъ оно покрылось густой толпой неизвѣстно откуда появившихся людей. Они были не въ курткахъ, а въ какихъ то странныхъ одеждахъ и торопливо шли на сѣверъ. Брату пришлось локтями прочищать себѣ дорогу между ними. Но едва добрался онъ до холма, какъ духи (это были они) бросились на него и такъ его избили, что наши сестры, загоняя вечеромъ корову домой, нашли его тамъ лежащаго ничкомъ, съ сжатыми кулаками, поднятыми передъ почернѣвшимъ лицомъ, и съ пѣною у рта. Легко можете себѣ представить испугъ сестеръ! Онѣ принесли его домой, положили на лавку и позвали меня. Смѣкнувши, что дѣло нечисто, я взялъ ружье и выстрѣлилъ какъ разъ надъ братомъ, зная, что это единственное средство въ такихъ случаяхъ; но братъ не шелохнулся.

— Ничего! — сказалъ я, снова заряжая ружье. — Помогите только мнѣ отнести его на то мѣсто, гдѣ вы его нашли!

Принесли мы его на холмъ, уложили. Лежитъ онъ, словно камень какой, мертвецъ — мертвецомъ. Вижу худо! Я снова выстрѣлилъ и на этотъ разъ онъ, разумѣется, ожилъ, — то есть не сойти мнѣ живымъ съ мѣста, если онъ не вскочилъ, какъ встрепанный! Но все-таки долго послѣ этого онъ былъ совсѣмъ какъ шальной, и такъ страшно глядѣлъ на всѣхъ, что жутко подчасъ становилось. Только мало-помалу пришелъ онъ въ себя и тогда разсказалъ мнѣ все, что съ нимъ было.

— А видалъ ты когда-нибудь домовыхъ? — спросилъ я Матьяса.

— Господи Іисусе, да разумѣется, — отвѣчалъ онъ съ полнымъ убѣжденіемъ. — Въ Ласкерудѣ, когда я еще жилъ у моихъ родителей, я отлично видѣлъ домоваго. Разъ даже самъ мой дѣдушка видѣлъ его. Мы дѣти уже спали, а дѣдушка вышелъ на дворъ поглядѣть, заперты ли ворота. Ночь была лунная, свѣтло такъ было, словно днемъ. И видитъ онъ, сидитъ мальчишка на телегѣ съ сѣномъ, что стояла на дворѣ, глядитъ во всѣ глаза на мѣсяцъ, да ножками болтаетъ. Старикъ принялъ его за меня и крикнулъ:

— Ступай спать, Матьясъ, нечего тебѣ на мѣсяцъ глаза таращить — уже поздно!

Только онъ крикнулъ, мальчикъ въ ту же минуту исчезъ; а когда старикъ вернулся въ домъ, видитъ, — я лежу и отлично похрапываю.

Но я хотѣлъ разсказать, какъ я самъ видѣлъ домоваго. Дѣло было вотъ какъ: тогда былъ парень на возрастѣ и вернулся разъ изъ города, куда возилъ доски. Былъ я тогда сильно навеселѣ и сейчасъ же завалился спать. Подъ вечеръ, только-что я проснулся, съ страшной головной болью, сталъ отецъ посылать меня задать «Гнѣдому» кормъ.

«— Довольно тебѣ валяться, — говоритъ, — принимайся-ка за дѣло. Никого кромѣ тебя нѣтъ въ домѣ, всѣ ушли гулять.»

А было это въ воскресенье. Вотъ я и отправился. Заглянулъ сначала въ стойло гнѣдаго, тотъ заржалъ, увидавъ меня; потомъ полѣзъ я на сѣновалъ и взялъ охапку сѣна, но вмѣстѣ съ сѣномъ мнѣ попались какія-то два лахматыя уха, точно собачьи; и въ тотъ же мигъ два большіе, горящіе какъ уголь глаза замигали и засверкали какъ разъ передъ моимъ носомъ. Мнѣ и въ голову не пришло, что тутъ что-нибудь неладно, я схватилъ воображаемую собаку и бросилъ ее внизъ съ сѣновала. Она такъ и шлепнулась. Задавши гнѣдку сѣна, взялъ я грабли и пошелъ гнать собаку. Искалъ, искалъ, обшарилъ всѣ уголки, но ничего не нашелъ. Странно, не было никакого отверстія, куда бы крыса, а не то, что собака, могла уйти, — а я ничего не нашелъ. Сталъ я уже спускаться съ сѣновала, но въ эту минуту мнѣ кто-то точно подкосилъ ноги, и я такъ полетѣлъ съ сѣновала, какъ никогда еще не леталъ. Подымаюсь на ноги, а на верху лѣстницы стоитъ домовой, да такъ хохочетъ, что только красная шапка на немъ трясется.

Матьяс продолжалъ неутомимо свои разсказы о лѣшихъ, кикиморахъ, русалкахъ и домовыхъ, пока мы не дошли до Кулрудсъ-аса. Тутъ начинается равнина до Оберъ-Ромерика; — она была ярко освѣщена луной, на сѣверѣ синѣли отдѣльныя снѣжныя вершины Мистскихъ горъ, а прямо передо мною виднѣлись церкви Тени и Гвердрума, тутъ дорога была уже мнѣ извѣстна. Я дружески простился съ Матьясомъ и скоро добрался до дому, очень довольный, что ни русалки, ни домовые не повстрѣчались мнѣ по дорогѣ и не сьиграли со мною какой-нибудь штуки.