Ворчунъ-Гусенокъ.

Пять женщинъ жали однажды рожь и нашли грамаднѣйшее гусиное яйцо: оно было величиною съ человѣческую голову. Всѣ эти пять женщинъ были бездѣтны и очень желали имѣть ребятокъ. Увидали онѣ яйцо и заспорили о томъ, кто изъ нихъ первая его нашла. Чуть въ волосы другъ другу не вцѣпились! Наконецъ, поладили на томъ, что оно будетъ принадлежать имъ всѣмъ пятерымъ и онѣ по очереди будутъ его высиживать, какъ гусыни. Первая просидѣла на немъ восемь дней, а остальные работали за нее и за себя, но ничего изъ яйца не вышло. Другая жница стала дразнить первую.

— Ничего не подѣлать и тебѣ съ этимъ яйцомъ, — отвѣчала жница-насѣдка; но мнѣ кажется, что изъ него выйдетъ ребенокъ — все мнѣ слышалось, точно кто-то ворчалъ въ яйцѣ: «Селедки, киселя, каши, молока!» Садись-ка теперь ты, а я буду работать.

И вотъ всѣ пять жницъ пересидѣли на яйцѣ по восьми дней. Пятая очень ясно слышала, что въ яйцѣ молютка кричалъ: «Селидки, киселя, каши, молока!» Она не утерпѣла, пробила въ яйцѣ дырочку и вмѣсто гусенка оттуда вылѣзъ уродливый ребенокъ съ огромной головой и сейчасъ-же сталъ кричать и ворчать: «Селедки, киселя, каши, молока!» За это женщины назвали его — «Ворчунъ-Гусенокъ». Какъ ни былъ уродливъ ребенокъ, все-таки сначала женщины не могли на него нарадоваться, но это недолго продолжалось, потому что малютка такъ былъ прожорливъ, что съѣдалъ все, что у нихъ только было съѣстнаго. Сварятъ бывало блюдо киселя или горшокъ каши для всѣхъ — смотрятъ, ребенокъ все одинъ поѣлъ. Наконецъ, не въ мочь имъ стало прокормить прожору и онѣ стали разсуждать, какъ имъ быть? Ворчунъ-Гусенокъ, услыхавъ ихъ разговоръ, объявилъ имъ, что онъ и самъ въ нихъ не очень-то нуждается, такъ какъ онъ еще ниразу не поѣлъ у нихъ до сыта. Сказавъ это, онъ тотчасъ же ушелъ и слѣдъ его простылъ.

Пришелъ онъ въ домъ одного землепашца и сталъ просить себѣ работы. Тотъ охотно принялъ его поденщикомъ — очищать свое поле отъ камней.

Ворчунъ-Гусенокъ собралъ всѣ большіе, и маленькіе камни, (а между ними были такіе, что нѣсколько лошадей съ трудомъ могли одинъ съ мѣста сдвинуть) и сложилъ ихъ всѣ въ свой карманъ. Скоро окончилъ онъ свое дѣло и сталъ спрашивать, — нѣтъ-ли еще работы?

— Да ты поле-то сначала очисти отъ камней, — сказалъ ему хозяинъ.

Ворчунъ-Гусенокъ вывернувъ карманы и свалилъ всѣ камни въ кучу. Хозяинъ тотчасъ смекнулъ, что работника нужно побаиваться — очень уже онъ силенъ.

— Ну, ладно! Пойдемъ обѣдать, — рѣшилъ хозяинъ. Ворчунъ-Гусенокъ охотно согласился, съѣлъ все, что было приготовленно для хозяевъ и для людей и только наполовину насытился.

Сильно помогалъ онъ хозяину работать, но ѣлъ такъ, что хозяинъ подумалъ: «Не по карману бѣдному землепашцу такой работникъ; пожалуй, и оглянуться не успѣешь, какъ онъ въ конецъ разоритъ!» И онъ посовѣтовалъ Ворчуну-Гусенку идти въ столицу къ королю; тотъ пошелъ и сейчасъ-же получилъ мѣсто мальчика для побѣгушекъ. У короля и работы, и ѣды было вволю. Ворчунъ-Гусенокъ долженъ былъ таскать прислугѣ воду и дрова и исполнять разныя мелкія услуги. Разъ приказали ему наколоть лучины. Онъ тотчасъ принялся за работу съ такимъ жаромъ, что щепки летѣли во всѣ стороны и, не долго думая, разрубилъ и раскололъ на лучину и дрова всѣ бревна, доски, и балки. Кончилъ и спрашиваетъ — что ему еще дѣлать?

Разсердился на него за это придворный надзиратель и приказалъ снова нарубить въ лѣсу столько-же бревенъ и балокъ, сколько онъ изрубилъ на лучины, а до тѣхъ поръ ѣсть ему не дадутъ. Ворчунъ-Гусенокъ пошелъ въ кузницу и, приказавъ кузнецу выковать себѣ топоръ въ пять центнеровъ (около 14-ти пудовъ), отправился съ нимъ въ горный лѣсъ и началъ рубку. Валитъ онъ толстыя ели и огромныя сосны, валитъ все, что только ему попадается на глаза въ королевскому лѣсу и на землѣ, принадлежавшей сосѣдямъ, и громоздитъ все въ кучу, не обрубая ни вѣтвей и ни вершинъ: словно буря свирѣпствуетъ.

Потомъ онъ нагрузилъ срубленными деревьями сани и запрегъ въ нихъ множество лошадей; но какъ онъ ни билъ лошадей, онѣ не могли саней тронуть съ мѣста, а когда Ворчунъ-Гусенокъ сталъ ихъ тащить за головы, только головы имъ оторвалъ. Тогда онъ выпрягъ ихъ и самъ повезъ сани. Король и его управляющій увидали съ балкона, что онъ одинъ везетъ чуть не половину всего лѣса, и сильно разсердились, но побоялися выказать свой гнѣвъ такому силачу и сказали:

— Ты великолѣпный работникъ, но все-же ужасно много ѣшь! Не хочешь-ли и теперь чего покушать? Можетъ быть, проголодался?

Ворчунъ-Гусенокъ попросилъ киселя, говоря, что если его сдѣлаютъ изъ двѣнадцати боченковъ муки, то онъ будетъ вполнѣ сытъ. Для того, чтобы сварить столько киселя, понадобилось время, а между тѣмъ Ворчуну-Гусенку приказали принести въ кухню дровъ. Онъ сложилъ цѣлую гору дровъ съ саней на плечи и понесъ, но, проходя въ двери, задѣлъ за косякъ и такъ неуклюже протащилъ свою ношу, что чуть было не разрушилъ весь королевскій замокъ: балки затрещали и столбы закачались.

Когда ѣда была готова, послали его звать работниковъ съ поля — обѣдать, а онъ такъ крикнулъ имъ, что зовъ его разнесся на десять верстъ кругомъ. Работники однако все нейдутъ. Онъ побѣжалъ за ними, сталъ съ ними драться и убилъ двѣнадцать человѣкъ.

— Ты двѣнадцать работниковъ убилъ, а самъ съѣдаешь болѣе чѣмъ могутъ съѣсть двѣнадцать человѣкъ. — Сколькихъ же ты замѣнишь въ работѣ? — сказалъ король.

— Да тоже, побольше двѣнадцати, — отвѣчалъ Ворчунъ-Гусенокъ.

Послѣ обѣда послали его въ овинъ молотить. Онъ взялъ балку, подпиравшую крышу и сдѣлалъ себѣ изъ нея цѣпъ, крышу-же подперъ молодой елкой. Какъ примется онъ молотить мякина такъ полетѣла въ разныя стороны, что надъ городомъ стало цѣлое облако пыли. Только успѣлъ онъ отмолотить, какъ напали на королевство враги. Король обрадовался этому и приказалъ ему взять съ собою войско и идти воевать, въ надеждѣ, что убьютъ Ворчуна-Гусенка, но тотъ сказалъ, что коли воевать, такъ ужь воевать: онъ и одинъ съ врагами справится, только-бы дали ему здоровую дубинку.

Сковалъ ему кузнецъ дубину въ два центнера.

— Она только и годна, чтобы орѣхи колоть, — сказалъ Гусенокъ.

Сковалъ кузнецъ дубинку въ пять центнеровъ — самую бульшую, какую онъ могъ выковать; но Ворчунъ-Гусенокъ и про нее сказалъ, что ею можно только гвозди въ сапоги вбивать. Пошелъ онъ самъ въ кузницу и выковалъ себя дубину въ пятдесятъ центнеровъ, такъ что сто человѣкъ съ трудомъ ворочали ее на наковольнѣ.

— Вотъ эта въ крайности сойдетъ, — рѣшилъ Гусенокъ; но ему понадобился еще ранецъ съ харчами. Сшили ему ранецъ изъ кожи пятнадцати быковъ и набили до верху всякими съѣстными припасами. Тогда Ворчунъ-Гусенокъ взялъ дубинку на плечо, взвалилъ ранецъ на спину и скорымъ шагомъ отправился на войну.

Завидѣли его враги и выслали ему на встрѣчу воина, узнать скоро-ли начнетъ онъ сраженіе?

— Постойте немного, вотъ только закушу напередъ, — сказалъ Гусенокъ, бросился на траву и расположился поѣсть подъ защитой своего огромнаго ранца. Но враги не захотѣли ждать и открыли по немъ такой ружейный огонь, что пули градомъ посыпались на него.

— Этой клюквы нисколько не боюсь, — сказалъ Ворчунъ-Гусенокъ и спокойно продолжалъ кушать; свинецъ и желѣзо были ему нипочемъ, ктому-же ранецъ стоялъ передъ нимъ настоящей стѣной. Враги стали его бомбардировать, но онъ только смѣялся при каждой попадавшей въ него бомбѣ, пока одна изъ нихъ не попала ему въ ротъ.

— Тьфу, — сказалъ онъ и выплюнулъ ее обратно. Но вотъ одна граната разбила горшокъ съ масломъ, а другая выбила ему кусокъ хлѣба изъ пальцевъ. Разозлился тутъ Гусенокъ.

— Что это? Вы кусокъ хлѣба у меня изо рту вырвать хотите? — Да какъ начнетъ бить палицей о землю... Гулъ пошелъ по всѣмъ окрестнымъ горамъ, а враги какъ мякина полетѣли на воздухъ. Такъ война и кончилась.

Ворчунъ-Гусенокъ, окончивъ войну, сейчасъ-же отправился домой и сталъ снова просить работы. Досадно стало королю, напрасно надѣялся онъ, что враги убьютъ Гусенка. Думалъ онъ, думалъ, какъ ему избавиться отъ обжоры, и ничего не могъ придумать лучше, какъ послать его въ адъ!

— Убирайся къ чорту и взыщи съ него недоимку, — приказалъ онъ ему.

Ворчунъ-Гусенокъ взялъ послушно ранецъ и дубинку и отправился, но не засталъ чорта дома, — тотъ въ это время былъ на экзаменѣ, а дома оставалась только одна чертовка, но она ни объ какихъ недоимкахъ ничего не знала и просила его придти въ другой разъ.

— Ну, знаю я эту штуку, какъ завтраками-то кормить! — сказалъ Гусенокъ, — лучше подожду. И онъ принялся уничтожать свои запасы. Съѣлъ ихъ и сталъ снова требовать недоимки, но старуха отвѣчала, что ни зачто не заплатитъ и это также вѣрно, какъ то, что передъ ея дверью стоитъ сосна! А сосна была такая большая, что пятнадцать человѣкъ съ трудомъ могли ее охватить. Гусенокъ взялъ ее за макушку, согнулъ какъ ивовый прутъ и снова спросилъ чортовку, желаетъ-ли она ему отдать недоимки? Испугалась старая и отдала ему столько шиллинговъ, сколько онъ могъ утащить въ своемъ ранцѣ. Только что Ворчунъ-Гусенокъ отправился обратно, вернулся домой чортъ; узналъ, что тотъ унесъ всѣ его деньги, приколотилъ чертовку и бросился въ погоню. Чортъ несся, какъ пустыя сани, а порою летѣлъ на крыльяхъ и скоро настигъ Ворчуна-Гусенка, еле тащившагося съ тяжелымъ ранцемъ. Заслышавъ настигавшаго его чорта, онъ побѣжалъ, какъ только могъ и все время защіщался отъ него на ходу своей дубиной. Скоро достигли они долины, лежавшей глубоко между горами. Ворчунъ-Гусенокъ собрался съ силами и перескочилъ съ одной горной вершины на другую; чортъ за нимъ, — но на скачкѣ налетѣлъ на дубинку Гусенка, упалъ въ долину, сломалъ себѣ ногу и растянулся.

— Вотъ тебѣ чертовы недоимки, — сказалъ Ворчунъ-Гусенокъ, входя къ королю на балконъ и бросая передъ нимъ свой ранецъ съ деньгами такъ, что балконъ затрещалъ. Король поблагодарилъ его, выразилъ ему свое благоволеніе, обѣщалъ награду и отпустилъ домой.

— Я хочу работы, а домой не пойду! — объявилъ Ворчунъ-Гусенокъ.

— Ну, такъ ступай къ горному духу, — сказалъ подумавши король, — онъ живетъ въ замкѣ на озерѣ, куда до сихъ поръ никто не рѣшался идти, и принеси мнѣ украденный имъ мечъ моего дѣда.

Положили Ворчуну-Гусенку въ ранецъ цѣлую телегу съѣстнаго, и онъ отправился въ путь черезъ горы и лѣса, и луга, пока не дошелъ до горъ, гдѣ жилъ духъ, похитившій мечъ дѣдушки короля. — Но духъ жилъ въ горѣ и входъ былъ запертъ, такъ что никакъ нельзя было къ нему попасть. Тогда Ворчунъ-Гусенокъ нанялся въ помощники къ работавшимъ тамъ каменотесамъ. Никогда они не видывали такого работника — онъ выламывалъ цѣлые утесы и такъ билъ по горѣ, что она треснула и начала разваливаться. Вернувшись съ работы, каменщики нашли, что кто-то съѣлъ ихъ обѣдъ.

На другой день случилось тоже. На третій день Ворчунъ-Гусенокъ взялъ полный ранецъ ѣды, легъ у горы спать и положилъ его себѣ подъ голову. Вдругъ вышелъ изъ горы духъ о восьми головахъ и, со словами: «Ѣда готова, покушаемъ!» бросился на ранецъ.

— Нѣтъ, сначала еще поборемся! — закричалъ Гусенокъ и разбилъ ему дубиной всѣ восемь головъ.

Затѣмъ вошелъ онъ въ гору и увидѣлъ тамъ лошадь, ѣвшую изъ бочки горячій пепелъ, а бочка съ овсомъ стояла у ея хвоста.

— Отчего ты не ѣшь овесъ? — спросилъ Гусенокъ.

— Я не могу повернуться, — отвѣчала лошадь.

— Хочешь, я тебя поверну!

— Нѣтъ, лучше оторви мнѣ голову, — просила лошадь. Ворчунъ-Гусенокъ сорвалъ ей голову и вдругъ вмѣсто лошади явился прекрасный мужчина, котораго горный духъ превратилъ въ лошадь.

Онъ помогъ Гусенку отыскать мечъ, спрятанный духомъ въ кровати подъ тюфякомъ, на которомъ спала и храпѣла мать осьмиголоваго чудовища. Ворчунъ-Гусенокъ и освобожденный имъ человѣкъ взяли мечъ и поѣхали моремъ домой. Старуха въ это время проснулась и пустилась за ними въ догонку. Прибѣжала она къ морю и ну-пить! Хотѣла все море выпить, да не успѣла этого сдѣлать, какъ Гусенокъ былъ уже дома.

Пріѣхавши, шлетъ Ворчунъ Гусенокъ королю вѣсть, чтобы тотъ прислалъ къ нему за мечемъ. Король послалъ четыре лошади, но онѣ не могли сдвинуть мечъ; послалъ восемь — и тѣ не стащили его, взялся тогда Ворчунъ-Гусенокъ за него самъ и принесъ къ королю. Король глазамъ не повѣрилъ, увидѣвъ его снова. А Гусенокъ ужь опять проситъ работы.

На этотъ разъ послалъ его король въ заколдованный замокъ, чтобы онъ построилъ оттуда мостъ черезъ Зундъ. «Если выстроитъ — король щедро наградитъ его и даже отдастъ за него свою дочь.»

Да вотъ бѣда, никто еще оттуда живымъ не возращался. Всѣ, кто ни ходилъ въ тотъ замокъ, были тамъ убиты и разорваны на мелкія части, такъ что король, посылая туда Гусенка, думалъ навсегда съ нимъ раздѣлаться.

— Ну, это мнѣ ни-почемъ! — подумалъ Гусенокъ, взялъ ранецъ съ ѣдой, крѣпкій узловатый сосновый пень, топоръ, клинъ, нѣсколько лучинъ и маленькаго калѣку изъ королевской столицы.

Зундъ ему пришлось переходить во время ледохода и теченье въ немъ было такое сильное, какъ въ водопадѣ, но онъ храбро перешелъ его и достигъ замка.

Разведя огонь и поѣвши, онъ собрался заснуть, но вскорѣ поднялся такой трескъ и шумъ, точно весь замокъ собирался перевернуться кверху тормашками. Двери распахнулись настежъ и показалась огромная пасть, разинувшаяся отъ порога до притолки.

— На, съѣшь! — крикнулъ Гусенокъ и бросилъ калѣку въ пасть. — Дай-ка на себя поглядѣть, что ты за штука; можетъ быть, мы старые знакомые!

Такъ оно и вышло на самомъ дѣлѣ, потому что это былъ чортъ. Они начали играть въ карты; чортъ навѣрное хотѣлъ отыграть малость недоимки, которую собралъ Гусенокъ съ его матери для короля, но Гусенокъ постоянно выигрывалъ, потому, что потихоньку крестилъ лучшія карты. Проигравъ все, что съ нимъ было, чортъ принужденъ былъ отдать золото и серебро, спрятанное въ замкѣ.

Только что они разыгрались, огонь началъ гаснуть и нельзя было различать картъ.

— Надо нарубить дровъ, — сказалъ Гусенокъ, надкололъ топоромъ сосновый пень и сталъ загонять въ него клинъ; но дерево было узловато и не хотѣло колоться, хотя Гусенокъ изъ всѣхъ силъ билъ топоромъ.

— Говорятъ, ты силенъ, — сказалъ онъ чорту, — засунь-ка сюда руки, вцѣпись когтями и раздери пень на двое, тогда и скажу, что ты молодецъ. Чортъ такъ и сдѣлалъ: запустилъ обѣ лапы въ щель и сталъ тянуть изъ всѣхъ силъ; вдругъ Гусенокъ выбилъ клинъ и чортъ попался въ капканъ, а Гусенокъ сталъ пробовать обухъ топора на его спинѣ. Чортъ началъ жалобно-прежалобно проситься на волю, но Гусенокъ и слышать объ этомъ не хотѣлъ, пока тотъ не пообѣщалъ никогда больше не приходить въ замокъ и не смущать его спокойствія. Кромѣ того онъ долженъ былъ пообѣщать еще выстроить мостъ черезъ Зундъ, да такой, — чтобы черезъ него можно было переправляться во всякое время года. Мостъ этотъ долженъ былъ быть готовъ не позже конца ледохода.

— Трудненькую задачу задалъ ты мнѣ! — сказалъ чортъ.

Но другаго исхода ему не было: коли хочешь на волю, обѣщай! Однако, чортъ ухитрился приэтомъ выговорить себѣ право заполучить первую душу, которая пойдетъ черезъ мостъ.

— Она послужитъ мостовой пошлиной, сказалъ онъ, ухмыляясь.

— Ладно, — согласился Гусенокъ. Затѣмъ онъ вышелъ и поспѣшилъ домой, легъ спать и спалъ до поздняго утра. Когда пришелъ король посмотрѣть, изрубленъ-ли Гусенокъ на куски или только разорванъ на мелкія части, ему пришлось перебираться черезъ груды денегъ, лежавшихъ вокругъ постели Гусенка, а тотъ спалъ себѣ да похрапывалъ.

— Помилуй Боже меня и моихъ дочерей! — сказалъ король, увидавъ, что Гусенокъ еще живъ.

И точно все въ замкѣ обстояло благополучно и дѣло было изрядно обработано Гусенкомъ, никто не могъ отрицать этого. О свадьбѣ однако король говорить не хотѣлъ, пока не будетъ готовъ мостъ. Но вотъ въ одинъ прекрасный день мостъ оказался вполнѣ готовымъ, самъ чортъ стоялъ на немъ и поджидалъ обѣщанную плату.

Гусенокъ предложилъ королю вмѣстѣ попробовать крѣпость моста, но у короля не было ни малѣйшей охоты къ этому. Тогда Гусенокъ сѣлъ на коня, бросилъ на переднюю луку жирную королевскую коровницу — та лежала пень пнемъ — и поѣхалъ съ грохотомъ по мосту.

— Гдѣ мостовая пошлина? Гдѣ душа? — закричалъ чортъ.

— А вотъ въ этомъ пнѣ; желаешь получить ее, такъ засунь въ пень кулаки и доставай! — сказалъ Гусенокъ.

— Ну, нѣтъ, покорнѣйше благодарю! Коли она сама ко мнѣ не жалуетъ, такъ и мнѣ ея не надо, — сказалъ чортъ, — разъ ты поймалъ меня въ тиски, другой разъ не поймаешь! и онъ полетѣлъ прямехенько домой къ чертовкѣ и съ тѣхъ поръ его видомъ не видано и слыхомъ не слыхано.

А Ворчунъ-Гусенокъ отправился въ столицу и потребовалъ награду, обѣщанную королемъ.