A. A. Хлевов

Дружина Севера как исторический феномен

Состояние войны — привычное и естественное состояние общества эпохи средних веков, какой бы период мы ни рассматривали. Однако в ходе исторического развития происходили весьма существенные изменения в характере и содержании тех конкретных сил, вооруженными руками которых осуществлялись боевые действия. К тому же эти изменения всегда находились в теснейшем контакте с эволюцией самого социума, ибо вооруженный человек, сколько бы ни говорилось о важности прочих аспектов средневековой жизни, безусловно находился в центре «линий напряжения» той эпохи, являя собой единственную реальную силу, с которой приходилось считаться всем остальным членам общества.

Скандинавские отряды, почти три столетия наводившие страх на значительную часть Старого Света и весьма существенно влиявшие на ситуацию в странах, которым выпало сомнительное счастье стать их вожделенной добычей, навсегда останутся притягательнейшим материалом для исследователя. Критерий оценки вооруженных сил для любой эпохи может быть только один, а именно: их эффективность. И по этому основному показателю воинские коллективы викингов остаются для своего времени если не недосягаемым, то все же образцом. Никакие тактические промахи и громкие поражения, такие как разгром в Бретани (890 г.), битва при Левене (891 г.) или последнее, классическое и трагическое, сражение викингов под Стэмфордбриджем в 1066 г. не изменяют общей картины или, что вернее, остаются исключением, подтверждающим правило. В самом деле, ни Европа, ни Азия не смогли за триста лет создать альтернативных воинских формирований, способных не только организоваться для ответных походов, но хотя бы положить конец энергичной деятельности северных отрядов или устойчиво удерживать инициативу в своих руках. Движение викингов не было остановлено, оно прекратилось само собой в силу, прежде всего, внутренних причин.

Однако сама по себе дружина викингов остается во многом «вещью в себе». Это явственно ощутимо при изучении упоминаний о викингах в «западном» контексте — хроники VIII—IX столетий живописуют некую стихию, порой возглавляемую конкретными вождями, порой же совершенно безликую. Быть может, единственное вразумительное свидетельство, хоть в какой-то мере проливающее свет на внутренний характер этого института, — хрестоматийное «мы все равны» воинов Хрольва Пешехода, столь часто цитируемое в различном контексте.

Между тем совершенно ясно, что без достаточно объективного представления о том, чем на самом деле были эти воинские коллективы, [49] чрезвычайно трудно оценить их влияние на другие социальные организмы, как собственно скандинавские, так и зарубежные.

Предмет нашего внимания в данном случае достаточно узок. Это ядро движения викингов, та молекула, которая была основой любого воинского соединения, предназначавшегося для реализации той или иной боевой задачи — дружина викингов. Она отнюдь не тождественна любому отряду, который появлялся у берегов потенциального объекта грабежа, насилия или завоевания. Понятно, что тысячные армии не были однородными формированиями со строгим единоначалием.

О единоначалии, впрочем, вообще трудно говорить применительно к эпохе, когда талант полководца заключался главным образом в том, чтобы без потерь доставить свою армию в точку непосредственного визуального контакта с противником и построить ее в определенном соответствии с ситуацией. Дальнейший ход событий в подавляющем большинстве случаев от вождя фактически не зависел. При этом, чем более надежно шлемы скрывали под своим покровом уши и глаза подчиненных и чем тяжелее становились их индивидуальные, а потом и конские, «спецсредства», тем более утрачивался контроль над воинством в ходе битвы. Основной вопрос всей средневековой стратегии, безусловно, сводился к проблеме хоть сколько-нибудь эффективного управления войсками на поле брани. Окончательно этот вопрос в средние века так и не был решен и в какой-то мере снят был лишь в новое время.

Один из актуальных вопросов эпохи викингов — вопрос о численности отрядов. Известно, что даже серьезные сражения средневековья, как правило, не отличались многолюдьем. Но, вероятно, этот тезис более применим к развитому и позднему средневековью, когда экипировка воина значительно подорожала в связи с усовершенствованием, и в силу того же фактора значительно возросла ее эффективность. В раннем же средневековье, когда большинство воинов было относительно легко — по позднейшим меркам — вооружено, сохранялось большое число полноправных, т. е. потенциально рекрутируемых людей, размеры воинских контингентов были наверняка существенно более внушительными.

В том, что отряды викингов бывали достаточно многочисленными, сомнений нет. Несмотря на общую тенденцию возрастания количества участников походов к концу IX в. [Лебедев, 1985, с. 17–19], уже первые походы порой бывали настоящими нашествиями. Так, Готфрид Датский в 810 г. привел во Фрисландию 200 кораблей, в 837 г. король Леона, отразив нападение, сжег 70 драккаров, примерно в это же время в Ирландию вторглись два флота общей численностью не менее 120 кораблей. И далее: 845 г. — на Сене 120 длинных судов, 849 г. — 140 кораблей в Ирландии, 851 г. — 350 в Англии, 852 г. — 252 корабля (точность, внушающая доверие) во Фризии, Фландрии и Франции и т. д. [Стриннгольм, 1861, с. 11–49]. Принимая среднюю численность команды боевого корабля в пределах 40–70 человек, мы можем сказать, что уже для первых [50] этапов движения викингов армия в 10–20 тыс. воинов не была чем-то экстраординарным.

Цифры корабельного состава, приводимые источниками, представляются нам более убедительными, нежели численность воинских отрядов. Саги довольно часто оперируют численностью именно кораблей, а не воинов (это, разумеется, не относится к сугубо сухопутным походам). При организации и созыве ледунга именно корабль был основной единицей. Хакон Добрый ввел закон, согласно которому все населенные земли от моря до той границы, куда поднимался по рекам лосось, были поделены на корабельные округа. «Было определено, сколько кораблей и какой величины должен выставить каждый фюльк в случае всенародного ополчения» [Сага о Хаконе Добром, XX]. Вообще в этой саге практически нет упоминаний о численности личного состава — лишь количество судов. Две ладьи Хакона разбивают одиннадцать кораблей датчан [Там же, VII]; в морском сражении с сыновьями Эйрика девять его кораблей противостоят более чем двум десяткам кораблей противника [Там же, XXIV]. Судя по всему, эта информация вполне удовлетворяла потенциального слушателя саги и была для него достаточной. Кроме того, корабль выступает здесь совершенно определенно в качестве самодостаточной единицы. Отметим, что сам по себе корабль не нес никакого наступательного вооружения. Вся его ударная сила была представлена лишь оружием команды, что — при общеизвестном настороженном отношении викингов к метательному вооружению — сводило бой к рукопашной схватке на палубах сцепленных кораблей. То есть сам драккар боевым кораблем был только в силу и при условии наличия на нем «морской пехоты», единолично и в буквальном смысле «собственноручно» решавшей исход схватки.

Между тем известно, что в это время Скандинавские страны не представляли собой сколько-нибудь единых организмов; лишь через сотню лет после начала массовых походов викингов можно говорить о результативных попытках первичного объединения северных стран — при Горме Старом (940) в Дании, при Харальде (860–940) в Норвегии. К тому же ни Горм, ни Харальд Прекрасноволосый не блеснули, насколько можно судить, на поприще крупных заморских походов, растратив, вероятно, силы при покорении соотечественников. В любом случае, приходившие в европейские государства армии не были королевскими (армиями конунгов), а представляли собой временно соединенные — достаточно поверхностно и механически — дружины отдельных хевдингов.

С точки зрения строгой типологии воинской единицей в сугубом смысле слова можно признать лишь отряд:

а) непосредственно подчиненный своему командиру;

б) неделимый, если к тому не понуждали исключительные обстоятельства;

в) автономный при выполнении боевой задачи, т. е. в известном смысле аналог современного взвода.

В эпоху викингов в Скандинавии с организационной точки зрения имели место три основных типа воинских формирований, а именно:

1. Народное ополчение. [51]

2 Дружины конунгов.

3. Свободные дружины викингов.

Народное ополчение было наиболее древним и, если угодно, естественным видом вооруженных сил. Истоки его происхождения коренились в глубокой древности и были столь же стары, как и сам организованный социум. Как отмечалось, короли Норвегии (равно и других Скандинавских стран) не располагали — из-за неполного развития феодального землевладения — достаточным количеством профессиональных воинов, чтобы опираться только на дружину и ленников, не считались с низкой боеспособностью крестьянского ополчения [Гуревич, 1967, с. 179–188] и постоянно созывали его.

С этим следует согласиться — за одним исключением. Представляется, что, как раз, напротив, в силу специфически заторможенных в Скандинавии процессов исторического развития эффективность этого ополчения на уровне отдельного бойца вряд ли принципиально отличалась от эффективности профессионала-дружинника — по крайней мере в эпоху викингов. Многотысячные армии, осуществлявшие все наиболее массовые походы викингов, состояли в основном из покинувших родной дом бондов. Что же касается вооружения, то ни археологические находки, ни простая логика и здравый смысл не позволяют всерьез говорить о какой-либо экстраординарной оснащенности оружием дружинников-профессионалов. Поголовно закованные в железо толпы язычников — скорее преувеличенный ужасом плод сознания европейских хронистов да еще авторов современных бестселлеров в жанре «fantasy», чем историческая реальность. Невероятно, чтобы нищий — по европейским меркам — полуостров мог снабжать своих обитателей не только большим, но хотя бы равным с франкскими или англосаксонскими армиями количеством вооружения В пользу этого свидетельствует и постоянный импорт оружия на Север с Рейна; столь же постоянными были, наверняка, захваты трофеев во время материковых и островных кампаний. Те победы, которые достигались викингами при прочих равных условиях (численный паритет, отсутствие фактора внезапности или помощи «пятой колонны»), были следствием отчасти большего искусства при обращении с оружием в бою, главным же образом более высокого боевого духа и психологических установок. Стоит напомнить, что многие наиболее воинственные и агрессивные, оставившие яркий след в истории герои саг, наподобие Греттира, лишь эпизодически входили в состав дружин каких-либо конунгов, по большей же части вели жизнь бойцов-одиночек и предпочитали действовать на свой страх и риск. Вообще способности к рукопашному бою, судя по всему, были, как и в любом ином обществе, строго индивидуальной особенностью того или иного человека, а масса превратностей повседневной жизни поддерживала постоянную боеготовность бондов, частенько вынужденных обнажать [52] оружие. Основной же функцией ополчения следует считать решение задач местной обороны (в Норвегии, в частности, обороны побережья, чему и служили реформы Хакона Доброго) [Гуревич, 1966, с. 108–109].

Народное ополчение служило, в свою очередь, источником рекрутирования новых членов в дружины. Два типа дружин имеют много общего между собой и отчасти генетически связаны.

Дружины, группировавшиеся вокруг конунгов, также имели давнюю историю. Общеизвестен пассаж Тацита о юношах, стремящихся поступить на службу к выдающимся вождям: они «собираются возле отличающихся телесною силой и уже проявивших себя на деле, и никому не зазорно состоять их дружинниками» [О происхождении германцев, 1993, с. 13]. Примечательно, что уже тогда дружина не была однородна, в ней присутствовали ранговые различия [Там же] Несомненно, этот институт — ровесник самой власти, которая не могла возникать на одном личном обаянии и авторитете вождя, но была изначально гармоничным сочетанием славы собственных подвигов и страха окружающих перед открытым принуждением. Собственно, история сложения вокруг династий конунгов их военных отрядов и борьба руками членов этих отрядов за установление власти конунга на возможно большей территории — и есть история генезиса государства.

Третий тип вооруженных формирований — дружины викингов. Быть может, более явственно, в рафинированном виде, эти дружины предстают перед нами не в заморских походах, а в самой Скандинавии, где они были в отдельные эпохи настоящим бедствием для коренных обитателей, становившихся объектом их внимания как источник добычи Именно в Скандинавии, среди своих соотечественников, в столкновениях с единоплеменниками и соседями, дружина викингов и приобрела свой завершенный вид, в котором вышла на международную арену и стала достоянием истории. Причем начались эти внутренние походы, разумеется, очень давно, будучи ярким проявлением эпохи военной демократии. «Сага об Инглингах» наполнена сообщениями о бесконечных «экспроприациях» данов в Швеции и наоборот.

Выделить эту дружину среди прочих отрядов для пристального анализа можно. Труднее адекватно ее охарактеризовать.

Ее история берет начало задолго до первых походов викингов. Первоначально, в эпоху Тацита и Великого переселения народов, вообще отсутствовала граница между такими «вольными» дружинами и дружинами конунгов. В условиях, когда не существовало даже зачатков официальной государственности, в принципе не могло быть никаких «побочных» дружинных институтов. Все вожди, обраставшие дружиной, были примерно в равном положении (см. вышеприведенный пассаж Тацита).

Позднее, в вендельскую эпоху (VI–VIII вв.), предпринимаются первые зафиксированные попытки создания объединений протогосударственного [53] типа, изначально основанных на сакральной практике — держава Инглингов в Швеции, Скьольдунгов — в Дании. И первый «поход викингов» в 521 г., поход Хигелака-Хуглейка [Смирницкая, 1975, с. 645], был, по сути своей, «протогосударственным» мероприятием. Родственник верховного правителя данов самим фактом своего руководства придавал походу статус такового. Что же касается избыточных, маргинальных элементов, то они выталкивались из структуры вендельского социума на пустующие территории, т. е. происходила достаточно крупномасштабная внутренняя колонизация [Лебедев, 1985, с. 58].

Наконец, в эпоху викингов свободные дружины окончательно выделяются как особый тип — тип не только воинского формирования, но и особого уклада жизни целой группы людей, группы весьма многочисленной. Комплекс причин — нехватка земли для младших сыновей, недостаточная прибыльность хозяйства для самостоятельных и часто семейных землевладельцев, жажда подвигов и приключений для всех категорий — побуждал сниматься со своих мест значительное количество людей. Для большинства это было сезонным и временным занятием. Безусловно справедливым выглядит усмотрение в викинге прежде всего и главным образом искателя «нового социального качества» — качества феодала (обычно за пределами Скандинавии), королевского дружинника или купца [Там же]. Дружины, отправлявшиеся за море, по-видимому, чаще всего имели смешанный состав, где наряду с «профессиональными викингами» присутствовало изрядное количество «викингов временных», которые после похода (или серии походов) возвращались к своему хозяйству. К тому же, — если, конечно, отряд не оставался за морем, — ремесло викинга оставалось профессией сезонной.

Так же обстояло дело и с руководителями; среди конунгов — предводителей этих дружин — были такие, кто имел собственные владения, а были и безземельные отщепенцы, младшие сыновья и т. д. Из них (разумеется, не от одной хорошей жизни, но вынужденно) рекрутировалось сословие морских конунгов, тех, у кого «были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага» [Сага об Инглингах, XXX]. Существенной разницы между этими предводителями и конунгами, боровшимися за власть над всей страной, не было. Видимо, единственным критерием, по которому можно было оценить в глазах современников правомерность притязаний на верховенство, была степень родства претендента с древом прежних правителей — Инглингов или Скьольдунгов.

Однако в наибольшей степени черты стихии викинга были присущи отрядам предельно маргинализированных элементов, часто просто не утруждавших себя поиском приключений на стороне, за морем, а промышлявших за счет относительно менее воинственных соседей. Один из [54] хрестоматийных примеров описан в «Саге о Греттире»: «Людям казалось большим непорядком, что разбойники и берсерки принуждали достойных людей к поединкам, покушаясь на их жен и добро, и не платили виры за тех, кто погибал от их руки. Многих так опозорили: кто поплатился добром, а кто и жизнью... Называют двух братьев, которые были всех хуже. Одного звали Торир Брюхо, а другого Эгмунд Злой. Они были родом с Халогаланда, сильнее и выше ростом, чем прочие люди. Они были берсерками и, впадая в ярость, никого не щадили. Они уводили мужних жен и дочерей и, продержав неделю или две у себя, отсылали назад. Где только они не появлялись, всюду грабили и учиняли всякие другие бесчинства» [XIX].

Как бы продолжает этот эпизод весьма популярная сцена стычки Греттира со Снэколлем-берсерком, которому он выломал челюсть. Сага отмечает: «Тогда часто бывало в Норвегии, что лесные бродяги выходили из лесов» [XL]. Видимо, действительно борьба с подобными отрядами была чрезвычайно актуальной.

Сага особо оговаривает, что члены этих шаек, как и их руководители, были обыкновенными бондами, т. е. не имели какого-то особого социального преимущества, не были конунгами или ярлами. Да и в тех «классических» дружинах, которыми предводительствовали конунги, влияние последних было достаточно ограниченным, заметное место в дружинах занимали заслуженные самостоятельные воины [Лебедев, 1985, с. 64].

Таким образом, дружина викингов представляет собой первооснову и первичную организационную структуру социально подвижной части общества Скандинавии догосударственной и протогосударственной эпохи, единый и самодовлеющий организм с достаточно устойчивой и слабо стратифицированной (что повышало устойчивость) внутренней структурой и обновляющимся составом. Причем дружина «морского конунга» и шайка берсерков могут выступать как явления сопоставимые — имеющие общие источники происхождения, хотя и преследующие различные цели. Представляется продуктивной оценка дружины викингов с точки зрения критериев социальной психологии. Она выступает как классический образец так называемой малой группы [Кричевский, Дубовская, 1991, с. 5–12]. Количественный состав мог очень существенно варьироваться. Здесь и классические 12 берсерков, восходящие к мифологическим вождям Асгарда, и упоминаемые в сагах команды в 20, 30, 60, 100 человек [Стриннгольм, 1861].

«Сага о Хальвдане Черном» упоминает отряд из 30 человек под предводительством берсерка Хаки; другой вождь, Харек, возглавлял команду в 100 человек [V]. Бурное время Харальда Прекрасноволосого оставило немало свидетельств о численном составе дружин. Хаки сын Гандальва ходил на Вестфольд с тремя сотнями воинов [I]. Хаук Длинные Чулки возглавлял команду из 30 бойцов [XXXIX]. Популярный метод расправы с врагами — сожжение в доме вместе с дружиной — также оставил по себе свидетельства о количестве этих неудачников: в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» упомянуты количественные характеристики [55] по крайней мере двух таких незадачливых отрядов. Ренгвальда ярла сожгли в компании 60 дружинников [XXIX], другой конунг в пламени увел с собой в Валгаллу 90 воинов [XII]. Примерно столетием позже, при Олафе Трюггвасоне, находим упоминание о Хаконе, который предводительствовал отрядом из 30 человек, причем все верхом (трудно сказать, веление ли это времени, — все-таки рубеж XI в., — специфика воинов какой-то местности, либо просто особенность конкретной ситуации) [Сага об Олафе сыне Трюггви, III].

Этот микросоциум был пронизан многочисленными связями межличностного порядка (фелаги) и подчиненности конунгу; возникали линии, скрепляющие его не только по вертикали, но и по горизонтали. Создавалась структура маргинальной группы по типу группы криминальной. Сходство усиливалось противостоянием всех вместе основному населению, — естественно, враждебно настроенному, в отличие от пользовавшихся благами заморских походов членов родов и семей «классических» викингов. Разумеется, прохладные оценки викингов со стороны мирного населения, регулярно отмечаемые в сагах, относились именно к первой категории.

Маргинализировалось и самосознание. В пользу этого свидетельствует и весьма убедительная, на наш взгляд, этимология слова «викинг», выводимая из глагола «víkja» — «поворачивать, отклоняться» [Askeberg, 1944, s. 121. 140, 182–184; Гуревич, 1966, с. 80]. Само «рекрутирование» осуществлялось в силу притягательности образа викинга как такового (дружина, с точки зрения критериев социальной психологии, — тип референтной группы — группы, в которой престижно состоять [Кричевский, Дубовская, 1991, с. 8–12]). Бытование в вендельскую эпоху и позднее обильного тотемистического материала (вепри и хищные птицы на оружии и т. д.) [Ambrosiani, 1983; Gaimster, 1998; Lundström, 1980; Stolpe, Arne, 1927], маркирует наличие определенных воинских союзов [Хлевов, 1997, с. 40–41]. Распространение в дружинной среде культов Одина и особенно Тора [Пуртов, 1994]; восторженный пафос и само содержание скальдической поэзии, воспевающей культ битвы как таковой; специфичность воздаяния в мире ином в форме весьма своеобразного роскошно-казарменного блаженства в Валгалле, недоступного не-воинам, — все это демонстрирует сложение определенного, во многом тупикового, ответвления норм родовой морали в форме дружинной идеологии.

Скандинавия эпохи викингов представляет собой уникальный регион, характеризующийся крайним и наиболее полным воплощением заложенных в германском языческом варварском обществе потенциальных возможностей. Это то, чем могла стать и не стала германская Европа, «сбитая с пути истинного» слишком близким знакомством с Римом и христианизацией. Оттого Скандинавия для нас — своего рода увеличительное стекло, при аккуратном обращении позволяющее исследовать, в частности, дружинный быт и дружинную идеологию предшествующей [56] поры с высокой степенью достоверности, «выпячивающее» тенденции, слабо различимые по ранним источникам.

Следует отметить, что в стадиально близких обществах Европы, переживавших тот же этап развития — в рамках так называемой Балтийской цивилизации [Лебедев, 1986, с. 120], среди финских и балтских племен, на Руси, возможно в Польше — формировались сходные формы дружин. Причем скандинавские дружины были именно образцом для подражания — как наиболее эффективные в своем роде примеры. По их образу и подобию сбивались команды из жадной до воинских новшеств молодежи и опытных воинов в сопредельных со Скандинавией странах, их оружием, — частью приобретенным, частью скопированным, — они вооружались.

Идеологическим катализатором данного процесса были особенности воинской психологии, архетип которой, насколько можно судить, не претерпевает принципиальных изменений с течением тысячелетий. Основная ее черта — переплетение на первый взгляд взаимоисключающих тенденций: с одной стороны — обостренной тяги ко всем новшествам оружейного, тактического и стратегического плана; с другой же — чрезвычайного консерватизма многих ценностных и поведенческих характеристик, длительное и устойчивое бытование суеверий (пограничные состояния психики в современных воинских коллективах, острое переживание суеверий, преимущественно в группе риска (пилоты, подводники и т. д.)).

Известно, что свободные самоорганизующиеся дружины викингов частью поглощаются, частью истребляются усиливающимися отрядами скандинавских конунгов, претендующих на единодержавный трон. Судя по всему, эти отряды, базировавшиеся либо на островах, либо на устраивавших их точках страны, не угрожали напрямую власти алчущих единодержавия конунгов, но отбирали у них часть потенциальной добычи, взимая ее методом откровенно «догосударственным» и в свою пользу. Да, к тому же, они явно дестабилизировали обстановку, ибо при всей своей постоянной боеготовности бонды все же высоко ценили мир и покой, а, соответственно, и владетель, оный мир устанавливающий, имел шансы на успех у населения.

Таким образом, основой и главной движущей силой грабительских, завоевательных и отчасти торговых походов скандинавов стала дружина викингов — чрезвычайно эффективная (а в рамках раннего средневековья — максимально эффективная) форма воинского добровольческого профессионального объединения, бытующая в двух основных вариантах: 1) частично оторванный от традиционной родовой структуры отряд под руководством конунга (морского конунга) и 2) полностью маргинализированный воинский коллектив по типу бандформирования. В Северной Европе раннего средневековья этот стадиальный институт позднего родового и раннего государственного общества достигает своего апогея, приобретая законченные и во многом рафинированные формы. [57]


Гуревич А. Я. Походы викингов. М., 1966.

Гуревич А. Я. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М., 1967.

Кричевский Р. Л., Дубовская Е. М. Психология малой группы. М., 1991.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985.

Лебедев Г. С. Балтийская субконтинентальная цивилизация раннего средневековья // Тезисы X Всесоюзной конференции по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии. М., 1986. Ч. 1. С. 158–160.

О происхождении германцев и местоположении Германии // Корнелий Тацит. Соч в 2 т. СПб., 1993.

Пуртов A. B. Опыт возможной этимологии и типологии некоторых образов скандинавской мифологии. Тор. М., 1994.

Сага об Инглингах // Круг Земной. М., 1995.

Сага об Олафе сыне Трюггви // Круг Земной. М., 1995.

Сага о Греттире. Новосибирск, 1976.

Сага о Хаконе Добром // Круг Земной. М., 1995.

Сага о Хальфдане Черном // Круг Земной. М., 1995.

Сага о Харальде Прекрасноволосом // Круг Земной. М., 1995.

Смирницкая O. A. Беовульф // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975.

Стриннгольм A. M. Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов. М., 1861.

Хлевов A. A. Зооморфные изображения на вендельском оружии: опыт семантической реконструкции // Проблемы социально-политической истории и культуры средних веков (Тезисы докладов студенческо-аспирантской конференции 25–29 ноября 1996 г.). СПб., 1997. С. 40–41.

Ambrosiani В. Regalia and symbols in the boat-graves // Vendel Period studies. Stockholm, 1983.

Askeberg F. Norden och Kontinenten i gammal tid. Studies i forngermansk kulturhistona. Uppsala, 1944.

Gaimster M. Bracteates of Vendel Period. On the significance of Germanic art. Stockholm, 1998.

Lundström A. Gravgävorna Vendel // Vendeltid. Stockholm, 1980.

Stolpe H., Arne T. La necropole de Vendel. Stockholm, 1927.

Источник: Скандинавские чтения 1998 года. — СПб.: Наука, 1999. [СЧ1998]

Сканирование: Дарья Глебова

OCR: Halgar Fenrirsson

[49] — так обозначается конец соответствующей страницы.

По всем вопросам пишите в раздел форума Valhalla: Эпоха викингов