Прижав теплые губы к стеклу, я дул что было сил, стараясь растопить ледяную корку. Посредине окна образовался крохотный кружочек, опушенный мохнатыми снежными розами. Я увидел гору и небо, ледяную дорожку на болоте, начинающемся сразу за туном, и заснеженную равнину пустоши внизу. Снаружи было морозно и тихо. Голубые предрождественские сумерки быстро сгущались, но луна еще не взошла и звезды были еще где-то там, в просторах вселенной, страшно далеко от меня, жалкого маленького мальчугана, с нетерпением ожидающего их первых серебристых лучей. «Скоро они покажутся, — думал я. — Они наверняка уже спешат сюда, как вчера, как позавчера, как всегда в ясную погоду».
Дело в том, что едва только появлялись первые рассветные лучи, которые сгоняли сумерки с глетчера и косо стлались по болоту за туном, как звезды стремительно уносились в неведомую даль. Звезды исчезали, а вместе с ними уходила мечта о роскошных и недоступных вещах, но к вечеру они снова появлялись и располагались над горой, трепетные, сверкающие. Я не совсем понимал, зачем они совершают это путешествие, почему не остаются на своем месте над зубцами горы, чтобы я мог любоваться ими всегда, когда захочу. Может быть, они спешат рассыпаться по небосводу над какой-нибудь другой горой, в другом уголке вселенной, может быть, где-нибудь еще во вселенной стоит под горой вросший в землю хутор, и крошечный мальчик дышит на стекло, пытаясь растопить на нем маленький кружочек? А может быть, они направляются в Константинополь и там струят нежный свет в окна дворцов?
Просто ужасно, что ты такой маленький и не можешь немедленно, не теряя времени отправиться в Константинополь. Три года назад моя сестра была гораздо выше и толще, чем я сейчас, гораздо смышленее и спокойнее. Я же тощий, нескладный, не выказывал особого проворства весной, когда все собирают клочья шерсти, оставляемые овцами на пастбищах, зимой тоже не проявлял большого рвения к домашним работам. В ящике от комода у меня, правда, лежало две кроны пятьдесят эйриров, но это огромное богатство меркло по сравнению с капиталом сестры. Она вдвое проворнее меня взбегала на холмы за шерстью и вообще была вдвое ловчее и удачливее. Мне было всего семь лет, и я рос ужасным заморышем.
Но я уже начал мечтать о жизни, полной необыкновенных приключений, роскошной и вольготной, когда любое твое желание осуществляется. По ночам мне снились винные ягоды. На соседнем хуторе я увидал цветную открытку с видом Константинополя. Боже ты мой! Какие дворцы, какие величественные башни, зеленые и желтые, как загадочный лес из сказки. Листья в том лесу длиной с руку, широкие, как оладьи. Каждую ночь я переносился в этот далекий Константинополь, лазил по деревьям, распевая во все горло, или разгуливал по куполам башен, набивая рот всевозможным печеньем и винными ягодами, которые я доставал из бездонных пакетиков. Случалось, я терял равновесие, с криком летел вниз и просыпался в отцовской постели, испуганный и голодный. В комнате темно, все спят, ни винных ягод, ни леса, ни райского блаженства, и я сразу вспоминаю, что скоро, на Ивана Купалу, повезут на базар шерсть. Нередко подобные разочарования заставляли меня жестоко страдать, но я утешал себя тем, что лучше чувствовать себя в безопасности, лежа рядом с отцом, чем падать с башен в Константинополе. Как только вырасту, отправлюсь туда вместе с родителями и сестрой, думал я. Мы будем прогуливаться по дворцовому саду, и я буду угощать их вкусными лакомствами, а в руке у меня будет шпага, которой я буду размахивать и защищать их от разбойников.
Как все это не похоже на то, что здесь, у нас! Уж там-то, конечно, всегда достаточно дров, там нет кровяной колбасы, кислой, как уксус, нет там ни веретен, ни пучков шерсти для пряжи, ни этого заиндевелого окна с крошечным глазком посредине, на который надо все время дуть, чтобы его опять не затянуло льдом.
Но почему это не видно звезд над горой? Может быть, они сегодня появятся позже обычного? Но нет! Над южным зубцом показалась первая звезда, я сразу увидел ее. Она едва заметно мерцала на небосводе, напоминая слабый, мигающий огонек свечи, но я-то знал, что очень скоро она приблизится, увеличится в размерах и разгорится, отбрасывая светлые лучи на снег и отражаясь в ледяной дорожке на болоте. Вот показалась другая, за ней третья, еще, еще. Может быть, они прямо из Константинополя, может, только что они искрились в окнах дворцов? Я не пытался сосчитать их. Глаза мои благодарно и восторженно перебегали с одной на другую. Забыты были веретено и холод, башни и винные ягоды. Все разгоравшийся свет, лившийся с неба, смыл с моей души неясную тоску.
— Гейри, Гейри, — зашептала сестра, оттаскивая меня от окна. — Бежим скорей во двор.
В ее голосе было столько возбуждения, что я беспрекословно повиновался. Схватив шапчонку, я выбежал за нею в сени. Мы молча стояли во дворе, убогие, нищие перед пышным убранством небосвода. Северное сияние освещало пустошь. На востоке над глетчером поблескивала узенькая латунная полоска луны. Было тихо.
— В чем дело? — спросил я с недоумением.
— Ш-ш. Молчи и слушай, — шепнула сестра и замерла.
Я слышал потрескивание льда на болоте и тихое журчание водопада над рекой на западе, но ни один из этих звуков, на мой взгляд, не заслуживал особого внимания. Язвительное замечание уже готово было сорваться с языка, как вдруг из тишины до меня донесся необычный звук — мелодичное насвистывание.
— Что это? — удивленно спросил я.
Сестра не ответила. Некоторое время мы оба прислушивались, затаив дыхание. Я не сводил глаз с ледяной дорожки на болоте, мне казалось, что звук идет оттуда. Я страстно желал, чтобы поскорее взошла луна, но латунная полоска над глетчером не двигалась с места. Тсс! Я ясно различил человеческие голоса.
Два громких голоса вдруг слились в один, потом разделились. Внезапно один голос умолк, другой сменился свистом. Это и было то самое мелодичное насвистывание, которое я услышал. Мне стало не по себе. Я не привык слышать звуки, происхождения которых я не мог определить. То ли дело воображать, что ты путешествуешь по Константинополю, сражаешься с разбойниками.
— Это горные духи? — спросил я в тревоге, но сестра, которая была старшей и гораздо более трезвой и опытной в жизни, чем я, решительно отвергла это вздорное предположение.
— Прохожие, — прошептала она. — Разве ты не видишь?
— Нет, — ответил я.
— Смотри, вон они. — Она ткнула пальцем куда-то перед собой. — Двое прохожих.
Я проследил глазами за ее пальцем, дрожа от нетерпения. Боже, помилуй нас! Я увидел их обоих, осторожно пробирающихся по замерзшему болоту. Они были уже у самого туна и явно направлялись к хутору.
— Побегу в сарай, скажу папе, — крикнула сестра и убежала. Я остался один во дворе и всё смотрел на таинственных прохожих, которые неотвратимо приближались. Не знаю, то ли я почувствовал свое ничтожество и оробел перед лицом того неизвестного, что несли с собой эти люди, то ли мне просто захотелось сообщить новость раньше сестры, только вдруг я повернулся и помчался в кухню рассказать матери.
После этого я занял наблюдательный пост в дверях. Отец переминался с ноги на ногу во дворе и, набивая рот свежей порцией табаку, готовился к приему незнакомых гостей. Сестра как ни в чем не бывало, невозмутимо и деловито вглядывалась в темноту. Какое присутствие духа!
— Доброго здоровья путникам, — сказал отец, жуя табак и одновременно ища что-то в кармане брюк.
— Добрый вечер, — отозвались два непохожих друг на друга голоса. Один звучал глухо и серьезно, и в нем слышались обвинительные нотки. Другой голос тоненький и визгливый был полон задора и веселья. Казалось, что человек выдавливает из себя слова, стараясь сдержать щекочущий горло смех.
Прохожие поздоровались за руку с отцом и сестрой. Я же, невзирая на любопытство, отступил в глубь сеней, так что они меня не заметили. Я слышал, как они опустили на землю свою ношу, шумно отдуваясь, словно освободившись от огромной тяжести, но не осмелился выглянуть в дверь. Мне было всего семь лет. Гости назвали себя и поинтересовались, какая у нас была погода последние две недели.
— Погода была скверная, — нехотя отвечал отец. — Перед постом навалило снегу. Потом оттепель. Потом опять подморозило, и с тех пор наступили холода. Пастбища никуда не годятся, сами видите, кругом наст. Зато тихо, спокойно.
— Навалило снегу? Ай-ай-ай. Потом вдруг оттепель? Да, да, так оно и бывает. Кругом наст, пастбища никуда не годятся! Вот уж горе так горе! — произнес тоненький голос со смешком, словно желая свести к веселой шутке несправедливость земли и неба.
— Далеко ли вам идти? — спросил отец.
— Не очень. Можно здесь заночевать?
— Да, — ответил отец. — Здесь никому не отказывают в ночлеге.
Не дожидаясь приглашения, я бросился в комнату, опередив их. Они с трудом протащили сквозь темные сени свой багаж: набитые до отказа рюкзаки, обшитые кожаным кантом, и коричневые чемоданы. Войдя, они уселись друг против друга на лавки, служившие нам кроватями. Мать зажгла лампу. Она была немного смущена, боялась, что важным гостям не придется по вкусу каша, сваренная на воде, и кислая кровяная колбаса. Я поздоровался, не поднимая глаз, и забился в угол рядом с кроватью отца, откуда мог тайком разглядывать их.
Низкоголосый был совершенно лыс. Глубокая морщина пересекала его лоб. Колючие голубовато-стальные глаза впивались, как шипы. У него был курносый нос, толстые губы и мясистые щеки. От носа ко рту пролегли глубокие складки. Сразу видно было, что это человек достойный и строгий. Он прислонился к стене, сидя на лавке, и тяжело вздохнул. Наверное, он сильно устал.
Товарищ его, напротив, пребывал в прекрасном настроении. Ему не сиделось на месте. Примостившись на краешке лавки, он поминутно ерзал, вертел головой и размахивал руками, будто играл на каком-то невидимом инструменте. И с его лица не сходила улыбка. У него были блестящие черные как уголь глаза. На лбу то и дело собирались морщинки и тут же исчезали. Мелкие кудряшки поминутно сползали на огромный красный нос. У него было узкое лицо, острый подбородок, очень тонкие губы. Рот казался огромным, когда был открыт, и крошечным, когда был плотно сжат. Словом, это было постоянно меняющееся лицо, находящееся в непрерывном движении.
И все же, несмотря на внешнее несходство гостей, я подозревал, что между ними существует какая-то таинственная связь. Их одежда подтверждала мою догадку. На обоих были ботинки до лодыжек, оба были одеты в толстые куртки с красивыми пуговицами. У них были одинаковые рюкзаки, отделанные кожей, и коричневые чемоданы. Я вдруг заметил, каким оборванным и грязным выглядит мой отец. Я увидел, что его потрепанные, покрытые бесчисленными заплатами брюки заправлены в толстые чулки и что его башмаки из сыромятной кожи кажутся ужасно грубыми рядом с зашнурованными ботинками этих господ. Может быть, он тоже почувствовал это, потому что смущенно потер лоб, пожевал немного и заговорил с низкоголосым о погоде.
— Эй, молодой человек, — позвал визгливый и поманил меня пальцем. — Поди-ка сюда, живо!
Стыдясь и робея, я подошел к нему. От его одежды шел чарующий аромат. Не переставая смеяться и жестикулировать, он достал что-то из кармана куртки и велел мне открыть рот. Я повиновался, плохо соображая, что делаю. Он положил мне на язык круглую таблетку и схватился за бока.
— Ешь, молодой человек, ешь, умница, ешь, цыпленочек мой белобрысенький, — с трудом выдавливал он сквозь смех, похлопывая меня по спине. Круглая таблетка мгновенно растаяла, наполнив рот горьковато-сладкой жидкостью. Я больше не стеснялся гостя. Он притянул меня к себе. Он говорил со мной как с равным и сразу стал поверять мне свои тайны.
— Когда мне было столько, сколько тебе, — зашептал он с таинственным видом, — я стащил ружье, зарядил его втихомолку и подстрелил французского петуха, приятель. Он был уже мертв, но все равно взлетел высоко-высоко, под облака.
— И что же, он вернулся на землю? — поинтересовался я.
— А как же! Он упал прямо в выгребную яму. А старуха гналась за мной в одних панталонах! Она запустила в меня восемнадцатифунтовой зубаткой, но я увернулся, приятель, я успел удрать!
— Какая старуха? — спросил я, совершенно сбитый с толку.
— Старуха, которой принадлежал этот петух, молодой человек, цыпленочек ты мой. А однажды я убил полосатого серого кота. Я подкрался к нему, когда он сидел на заборе и пожирал облатки, цыпленочек мой белобрысенький. Это был епископский кот, но ты, пожалуйста, никому об этом не рассказывай. Он был родом из самой Месопотамии.
Во рту у меня еще был горьковато-сладкий привкус. Пока я переминался с ноги на ногу, собираясь спросить, какой именно епископ был владельцем высокородного серого полосатого кота, отец опередил меня и обратился к гостям с вопросом:
— Куда же вы путь держите?
— Ну, этот шагает по путям господним, — отвечал мой новый приятель, указывая на низкоголосого. — А я всего лишь следую за ним, чтобы не заблудиться, ха-ха-ха! Он был в Америке.
Низкоголосый приподнял веки и вперил свой серьёзный взгляд в грудь отцу.
— Это правда, — негромко произнес он. — Я жил в Америке довольно долго, но я ездил туда не за тем, чтобы наживать деньги. Я не искал земных благ, ибо господь спас меня задолго до того, как я отправился туда. Я был проповедником в Америке.
Оказалось, что оба наших гостя — распространители культуры среди населения, каждый на свой лад. Нынешняя их миссия была особенно ответственной: они намеревались порадовать людей в отдаленнейших хуторах накануне рождества. Низкоголосый продавал по сходной цене библии, картинки на библейские темы и всевозможные дешевые молитвенники, проявляя тем свое человеколюбие и крепость в вере. Мой же новый приятель не имел никакого отношения к религии. Его обязанностью было заботиться о духовном развитии детей, что он и делал, доставляя им различные игрушки.
— Может быть, хозяева желают сразу же посмотреть наш товар? — спросил он.
Меня прямо в жар бросило. Я взглянул на отца умоляюще. Но выражение отцовского лица внезапно резко изменилось. Он помрачнел и насупился, совсем как в тот раз, когда стоял перед старостой, требовавшим уплаты налога.
— М-да, — сухо сказал он, выплюнув жвачку в уголок носового платка и завязывая платок узелком. — В нашем доме достаточно слова божьего. И у нас нет денег на безделушки.
Мать поставила на стол еду, едва слышно пролепетав, что просит извинить ее за скромное угощение. Проповедник быстро перекрестился и назидательным тоном произнес:
— Никто не может сказать, что слова божьего у него в доме достаточно, почтенный хозяин.
Отец пробурчал что-то себе под нос и еще больше нахмурился.
— Не спорю, — продолжал проповедник, — наше благословенное крестьянство живет сейчас небогато. Но я предпочел бы умереть с голоду, нежели лишиться возможности черпать из источника божьей благодати, заключенного в священном писании, поучениях господних, псалмах и других святых сочинениях. Ибо разве хлебом единым жив человек?
— Что ж, покажите ваш товар, — немного помолчав, проговорил отец. — Только раньше я отнесу корм коровам. — Мне хотелось броситься ему на шею, погладить его по щеке. — Но предупреждаю, — добавил он, — я ничего не куплю. С деньгами у нас сейчас туго. — И он вышел.
Мужчины принялись за еду. Проповедник ел медленно. Он аккуратно втыкал вилку в кусок, придирчиво осматривал его, прежде чем отправить в рот, а потом тщательно разжевывал. Он почти не поднимал глаз от тарелки. Мой же приятель, наоборот, поглощал колбасу и хлеб с такой быстротой, точно соревновался с прожорливым ястребом. Я по-детски от души восхищался им. С каждой минутой он все больше и больше гипнотизировал меня. Я придвигался все ближе, пока не очутился совсем рядом с ним. Я смотрел на него, раскрыв рот. Наверное, он знает все на свете.
— Ну, что скажешь, умница, цыпленочек мой белобрысенький? — спросил он, сияя, и проглотил целиком кусок колбасы, отчего на шее у него задвигался кадык.
— Ты был когда-нибудь в Константинополе? — спросил я тихо, потому что сестра стояла в дверях и строго смотрела на меня, словно желая предостеречь от опрометчивых поступков.
— Спрашиваешь тоже! — Он разразился громким смехом. — Как-то раз я целый день и целую ночь сражался с одним собакой-турком, отколотил султана и высек всех его визирей, разрушил все гаремы и осушил все бочки с вином. Я разорил сорок лавчонок и выщипал у павлинов все перья.
Я не на шутку встревожился. После такого налета в далеком городе вряд ли осталось много ценностей. Мне и в голову не приходило, что в Константинополе происходит нечто подобное. Мне сразу расхотелось везти туда сестру и родителей: а ну как более сильный противник одолеет меня, несмотря на все мое бесстрашие и мою шпагу?
— А винные ягоды там есть? — спросил я со слабой надеждой.
— Конечно, есть и винные ягоды, и финики, и изюм, и апельсины, и яблоки, и чернослив, и пшеничные лепешки, и хворост, и оладьи, мой юный рассудительный друг. Делать там ничего не надо, ешь да спи.
У меня немного отлегло от сердца. Я придвинулся к нему еще ближе и спросил:
— А звезды? Они тоже есть в Константинополе?
— Да, их там пропасть! Полно и желтых, и красных, и зеленых и голубых, да-да, полным-полно разноцветных звезд.
— А как, по-твоему, удастся ли мне когда-нибудь там побывать?
— Само собой! Почему бы и нет? — ответил он, утвердительно кивая головой. Он достал из кармана куртки перышко с очиненным концом и начал ковырять в зубах. Смех так и бурлил в нем. — Надо только поговорить с сислумадуром и спросить его разрешения. Угости его понюшкой толченого перца и попроси рекомендательное письмо к султану.
Проповедник поднял глаза от тарелки, не переставая жевать. Он с осуждением взглянул на моего приятеля и торжественно произнес:
— Дурачить неразумного грешно.
Я не понял его слов, да и не обратил на них внимания. Проповедник казался мне человеком далеким от какой бы то ни было романтики. Он не крал ружья, никогда не стрелял ни во французского петуха, ни в полосатого епископского кота, который сидел на заборе и пожирал облатки. Он никогда не был в Константинополе. Америка? Чепуха! Что такое Америка! Я не испытывал к нему ни малейшего интереса.
— Ха-ха-ха! — захохотал мой приятель и сунул мне в рот новую таблетку. — Смотри, цыпленочек белобрысенький, твой отец возвращается. И скоро ты увидишь все чудеса мира.
Проповедник расстегнул рюкзак и открыл коричневый чемодан. Родители подались вперед всем телом, упираясь локтями в стол. Сестра прижалась к матери, следя за каждым движением проповедника. Я молча воззвал к богу, моля его сделать так, чтобы проповедник поскорее закончил и мой учитель мог раскрыть свой таинственный багаж. Библия? Псалтырь? Мне вспомнились долгие домашние чтения молитв. Все сидят на кроватях, не шелохнувшись, и смотрят в пол, а отец быстро и монотонно бормочет молитву. Невольно мне пришли на ум два разбойника, прибитые за руки и за ноги к кресту, рана на боку спасителя, из которой хлестали кровь и вода. Нет, не этого жаждала моя душа. К тому же я подозревал, что таинственное содержимое рюкзака моего нового друга каким-то образом связано с моими смутными мечтами, и просил бога поторопить проповедника.
— Нет, — сказал отец и покачал головой. — У нас есть Библия и Псалтырь, — он показал на полочку над своей кроватью. — Нам не нужны ни Библия, ни Псалтырь.
— Весьма прискорбно, — ответил проповедник и вынул еще несколько книг. — Новый молитвенник для домашнего чтения? Стоит восемь крон.
— Нет, — сказал отец, — у нас есть Евангелие от Иоанна и Послания Петра апостола и, кроме того, поучения сьеры Паудля. — Он снова показал на полку.
— Страстные псалмы с нотами? Стоят две кроны пятьдесят эйриров.
Родители долго молчали. Сестра с любопытством смотрела на книгу, которую держал проповедник. Глаза проповедника перебегали с отца на пожелтевший косой потолок и обратно.
— Страстные псалмы с нотами. Необходимы в каждой семье, — повторил он, возвысив голос. — Наша маленькая будущая хозяйка должна непременно приобрести их. Стоят всего две кроны пятьдесят эйриров. Почти что даром.
— Нет, — произнес отец не очень уверенно. — Ноты нам ни к чему. У нас нет фисгармонии.
— Весьма прискорбно, — сказал проповедник. Морщина на его лбу обозначилась резче. По-видимому, он подыскивал новые доводы. Внезапно лицо его просветлело. — Как знать, а может быть, вы со временем купите фисгармонию? — продолжал он. — И тогда вам пригодятся страстные псалмы с нотами.
— Нет, — ответил отец и холодно улыбнулся. — Нам сейчас не до фисгармонии.
— Вы все мерите меркой сегодняшнего дня, а надо смотреть в будущее, — сказал проповедник, мельком взглянув на отца. — Я знаю из верных источников, почтеннейший хозяин, что шерсть скоро поднимется в цене; мясо тоже поднимется в цене; по всей вероятности, начнется новая война и ваше положение, положение крестьян, значительно улучшится. Кто знает, может быть, девочка через несколько лет станет органисткой в церкви? Кто знает, может быть, она станет самым знаменитым органистом в округе? Бедное дитя! Ей так хочется иметь страстные псалмы с нотами!
Вконец растерявшийся отец шарил по карманам в поисках табака, но так ничего и не нашел. Пришлось развязать узелок платка и достать старую жвачку.
— Н-да… — сказал он наконец. — Видно, придется купить их.
— Господь не забывает тех, кто чтит слово божие, — сказал проповедник и принялся искать что-то в чемодане. — Но нужно также обязательно повесить что-нибудь на стену, что-нибудь напоминающее об искупителе всех наших грехов. Смотрите-ка! Вот замечательные иллюстрации к Библии…
Отец не дал ему договорить.
— Нет, — сказал он, — нам не на что покупать их.
— Весьма прискорбно, — вздохнул проповедник, подсовывая между тем две картинки матери и устремляя благочестивый взгляд своих серо-стальных глаз куда-то ей за пазуху. Одна картинка изображала доброго пастуха, другая — распятие. Сын всемогущего творца в терновом венце висел на кресте, залитый кровью.
— Спаситель, — восхищенно прошептала мать, глядя на доброго пастуха. — Иисус Христос на склоне горы среди белых кротких овечек. Спаситель, — прошептала она, глядя на отца с униженной мольбой.
— Ты знаешь, что у нас нет на это денег, мать, — сурово сказал отец. — Ты знаешь не хуже меня, что мы не можем покупать ничего лишнего.
— Иисус Христос никогда не лишний, — наставительно произнес проповедник и расправил картинки так, чтобы матери было лучше видно. — Стоят всего полторы кроны штука.
— Отец, — сказала мать. — Мы и без того бедны и не станем намного беднее, если купим одну картинку со спасителем.
— Ну-ну, ладно, — сказал отец и вздохнул. — Но показывать нам что-либо еще не имеет смысла.
Он подошел к своей кровати, приподнял подушку, достал из-под изголовья кошелек и развязал тесемку. Кошелек был старый, потертый. Отец отложил тесемку в сторону, нажал пальцем на латунную шишечку и начал рыться в кошельке. Лицо у него было очень усталое. Сразу стало видно, что ему много пришлось перенести в жизни.
Я задрожал от страха. Неужели в кошельке ничего нет? Но кошелек был все же не совсем пуст — отец вытащил из него две монетки и протянул проповеднику. Затем он снова завязал кошелек и положил под подушку, поправил ее и подтянул одеяло к спинке кровати.
Сестра перелистывала страстные псалмы с нотами, а мать восхищенно разглядывала спасителя в окружении белоснежных кротких овечек.
— Господь благословит тех, кто почитает его, — произнес проповедник, пряча деньги.
— Да, я тоже всегда старался это делать, — сказал, смеясь, мой новый друг. Он взял свой рюкзак и подмигнул мне. Я сгорал от любопытства и нетерпения.
— Незачем показывать нам безделушки, — сухо сказал отец. — Не трудитесь понапрасну. Мы не покупаем безделиц, на кой черт они нам сдались.
— Это неважно, абсолютно неважно, не имеет ровно никакого значения, — затараторил мой приятель, ерзая по кровати. — Просто, может быть, детям будет интересно взглянуть на мое хозяйство. Я ведь немножко волшебник.
И вот его багаж больше не тайна.
Я был потрясен. Засунув в рот указательный палец, я молча взирал на шедевры мировой культуры, не в силах произнести ни слова. Мне казалось, что я лечу по воздуху в неведомую даль. Целый волшебный мир сверкал и переливался передо мной. Будто первые лучи солнца зажгли весенним утром радугу в белой полосе тумана… Жестяные рыцари, одетые со всей пышностью, четырехколесные повозки, дергающиеся человечки в котелках и полосатых штанах, деды-морозы в красных шапках, нагруженные мешками, поющие птички, пестрые рыбки, симпатичные зверюшки — все смешалось у меня перед глазами в одно восхитительное пятно, пробудив во мне восторг и тоску. Мне хотелось бы быть обладателем всех этих вещей, и я боялся, что ничего не получу. Больше всего мне хотелось убежать куда-нибудь далеко-далеко и всласть поплакать.
— Цыпленочек! — позвал волшебник. — Взгляни-ка на это ружье и эти патроны! Смотри, белобрысенький, смотри, умница, — сюда вставляешь патроны и стреляешь. Они совершенно безопасны, но можно до смерти напугать собаку. Когда я был в твоем возрасте, у меня было точно такое ружье и я палил из него в темноте по бабам. Стоит четыре кроны вместе с запасом патронов.
— Нет, — сказал отец. — Нам не нужно никаких приспособлений для устрашения животных. А его мать и без того совсем больная, не хватает еще пугать ее адским грохотом.
— Цыпленочек, — позвал меня волшебник, толкнув локтем в бок. Он держал в руках какой-то странный предмет, состоящий из круглой пластинки с маленькими дырочками и длинной конусообразной трубки, на конце которой торчал малюсенький гвоздик. — Смотри! Сейчас ты увидишь звезды над Константинополем!
Он нажал на гвоздик, и сейчас же на пластинке зажглись звездочки всех цветов и оттенков. Подчиняясь власти неземных сил, дырочки превратились в небесные огни.
— Стоит две кроны пятьдесят эйриров, — твердо сказал он.
Я оглянулся. Достижения мировой культуры, по-видимому, не интересовали сестру, да оно и понятно, ведь она получила свои страстные псалмы с нотами и впереди ее ждала перспектива стать самым знаменитым органистом в округе, если только мясо и шерсть поднимутся в цене, если начнется новая война и отец разбогатеет. Она смотрела на это чудо из чудес без всякого интереса, как если бы это был прекрасный цветущий куст толокнянки, выросший на неприступном скалистом утесе. Лицо отца сделалось еще неприветливее, брови еще больше сдвинулись. Мать ласково смотрела на меня, прижимая к груди картинку с добрым пастухом. Видела ли она, что я с трудом удерживаюсь от слез или просто угадала мое затаенное желание?
— Отец, — сказала она и кивнула в мою сторону. — Для него тоже надо что-нибудь взять. Ему ведь всего семь лет.
Отец еще больше нахмурился и наклонился над игрушками.
— Сколько стоит вот эта штучка? — спросил он, выбрав маленькую птичку.
— Тридцать пять эйриров.
— Пожалуй, я возьму эту безделицу для парня, — сказал он и во второй раз вытащил кошелек из-под подушки. Он снова снял шнурок, нажал пальцем на латунную шишечку и выложил на стол тридцать пять эйриров.
Я бросился ему на шею и шепотом спросил:
— Можно я куплю что-нибудь на свои деньги?
— Нет, — ответил он сердито и обратился к волшебнику. — Сейчас же убери свой проклятый хлам в мешок, не то дети совсем потеряют голову.
Ночью я не мог заснуть. Я долго лежал без сна и все думал о звездном аппарате. Я не сомневался, что отныне мне не быть счастливым, если у меня его не будет. Какое наслаждение могло бы доставить мне обладание этим сокровищем в зимние месяцы, когда хутор занесен снегом по самую крышу, так что сугробы закрывают окно, или же дождь барабанит по стеклам и в комнате непроглядная тьма! И с каким восторгом я любовался бы по вечерам этими ясными искорками вместо того, чтобы крутить веретено.
Я вслушивался в незнакомый храп, доносившийся из постели гостей. Это храпел проповедник. Рядом с ним сопел волшебник. Дыхание спящих напоминало о близости мировой культуры и наполняло горечью мое сердце. Я думал о том, что на рассвете они отправятся дальше. «Господи боже, явись ко мне и помоги мне получить звездный аппарат, прежде чем они исчезнут», — молился я. Стиснув пальцы, я в томительной надежде вглядывался во тьму зимней ночи, ожидая чуда. — А может быть, следует обратиться к Иисусу, ведь он друг детей? О Иисусе, Иисусе, милый Иисусе, сын девы Марии и духа святого, распятый, умерший и вознесенный, о, помоги мне, Иисусе. Я всегда буду хорошим, если ты мне поможешь. Я никогда не буду грубить, буду с радостью крутить веретено и не буду больше клевать носом на молитве. О, сделай это для меня, Иисусе. Сделай это, сделай. Во имя отца, сына и святого духа.
Наконец я заснул рядом с отцом, повторяя имя спасителя, а когда утром проснулся, гости сидели за столом. Они пили кофе и заедали его свежими лепешками, но видно было, что мыслями они уже далеко отсюда. В их глазах я увидел отражения непройденных дорог и новых торжищ, ожидавших их. В движениях их появилась вдруг странная поспешность и уверенность, видно, они не боялись, что следующую ночь им придется провести под открытым небом. Меня охватило отчаяние и страх. Сейчас они уйдут от нас и унесут с собой все те изумительные вещи. Может быть, я никогда больше их не увижу, никогда не окунусь в атмосферу счастья, окружающую их! Я соскочил с кровати и беспокойно заходил по комнате, не зная, что придумать.
Вдруг мой приятель позвал:
— Эй! Добрый день! Как спалось? Что видел во сне, цыпленочек, умница моя! Может, тебе приснились звезды над Константинополем? А может, султан? Или может, гарем или же павлины? Ха-ха! Мы уходим, дружочек, белобрысенький ты мой, и, может быть, мы никогда не вернемся. — Он размахивал руками, на губах его играла лукавая усмешка, а угольно-черные глаза хитро блестели, словно подбивая на что-то. Как будто он прочел мои мысли.
Через несколько минут они поднялись, шумно потягиваясь и благодаря за ночлег. Я стоял сам не свой. Я чувствовал, что радость навсегда покинула меня. Мне казалось, что все предметы кругом плывут и переворачиваются и вот-вот навалятся на меня и раздавят. Я слышал, как проповедник попрощался со мной, как мой друг произнес: «Цыпленочек» и «умница», чувствовал, как он погладил меня по голове и потрепал по плечу на прощание. Затем они вышли во двор. Родители и сестра пошли проводить их. Я остался один.
Внезапно я принял решение. Забыв про запрет отца, про честь и про совесть, подталкиваемый неведомой силой, я открыл ящик, достал из него коробку и высыпал на ладонь деньги, вырученные от продажи собранной мною шерсти. Всего было десять новеньких монеток по 25 эйриров. Я собирал эти несчастные клочья всю весну, бегая до одурения по склонам горы наперегонки с сестрой. Я крепко зажал в кулаке деньги и быстро оглянулся. Кажется, кто-то идет… Я метнулся к выходу и в сенях столкнулся с матерью.
Ночные гости уже ушли. Они медленно продвигались по туну на запад. Отец, взвалив на плечи корзину, поплелся в противоположном направлении, в овчарню. Сестра все еще стояла на пороге и смотрела вслед уходившим.
— Куда ты? — закричала она.
— Они забыли, они забыли… — соврал я ей, смешавшись на минуту, и убежал.
Я догнал их на краю туна. На ходу они оживленно болтали и смеялись, чему-то радуясь. По-видимому, теперь их связывала более тесная дружба, чем вчера вечером.
— Эй, дружок! Что тебе надо? — удивленно спросил мой приятель, высоко поднимая одну бровь и опуская другую.
— Я хочу купить звезды Константинополя, — проговорил я, задыхаясь, и, разжав ладонь, показал ему деньги.
— Купить? Я так и думал, цыпленочек, умница ты моя! Я был точь-в-точь такой же в твоем возрасте, хи-хи!
Добродушно смеясь, он быстро расстегнул рюкзак. Проповедник тоже усмехнулся.
— Вот они, сорванец! Двадцать пять звезд из Константинополя! А есть у тебя чем заплатить? Крона, две и пятьдесят эйриров. Совершенно верно. Не забудь только предупредить сислумадура, когда поедешь в Константинополь, скажи ему, что султан пригласил тебя к себе в гарем раскуривать благовония и срезать султанше мозоли — главной султанше, хи-хи!
Он протянул мне аппарат, ссыпал деньги в нагрудный карман куртки, потрепал меня по голове, слегка встряхнул и улыбнулся.
— Будь здоров и счастлив, молодой человек, мой юный друг, — сказал он и присвистнул как-то по-особенному. — Мы еще увидимся.
— Послушай, — сказал проповедник. — Есть у тебя еще монеты?
— Нет, — ответил я тихо.
— Стало быть, не будешь смотреть библейские картинки?
Они ушли, а я остался стоять на месте, несмотря на стужу. Я не мог прийти в себя от смешанного чувства глубочайшего счастья и смутного страха. Точно зачарованный, я смотрел на свою драгоценность, потом спрятал ее в карман и зашагал домой. Мне было совершенно необходимо найти кого-нибудь, кто разделил бы со мной мою радость и вместе со мной насладился бы этой чудной красотой. Я свернул в хлев и протиснулся в стойло к корове.
— Иисусе, благодарю тебя, — прошептал я, на мгновение поднимая глаза к потолочной балке, вытащил из кармана сокровище и нажал на кнопку. Какое изумительное зрелище! Вот они, искры, синие и красные, желтые и зеленые! Вот оно, звездное сияние! Я держу в руках весь небосвод, вся вселенная подвластна мне. Но корова, как видно, не была способна оценить по достоинству выдающееся достижение культуры, во всяком случае, она ничем не обнаружила своего восторга. Она только грустно вздохнула, облизала языком влажные губы и махнула хвостом. Я покинул ее, разочарованный, и направился в комнату. Только бы никто из домашних не проведал о моей тайне, ведь я нарушил запрет своего отца, попрал освященный веками обычай, и притом в таком юном возрасте! Мне было всего семь лет.
Мать протянула мне громадный пук шерсти и ушла в кухню. Я вскарабкался на сундук, стоявший у спинки кровати, и начал неумело подбрасывать веретено, пытаясь вращать его. Сестра сосредоточенно вязала носок. В комнате было тихо. Полумрак придавал всему окружающему какой-то грустный, покинутый вид. «Дудки, — сказал я себе. — Прясть, когда в кармане лежат звезды Константинополя!» Я непомерно вырос в собственных глазах, и ничто на свете не могло бы заставить меня корпеть над скучной работой. Вдруг мне пришла в голову отличная мысль. Я повернулся к сестре и заискивающе попросил ее:
— Попряди за меня немножко, а?
— Нет, лентяй, — отрезала она, не прекращая считать петли.
— Получишь за это птичку, которую мне вчера подарил отец.
— Мне не нужно никакой птички.
Спрыгнув с сундука, я толкнул ее локтем в бок, точь-в-точь как это проделал вчера со мной волшебник, приподнял одну бровь и опустил другую, выпятил губы и прошептал:
— Я покажу тебе кое-что, если ты попрядешь за меня.
— Нет, вы только полюбуйтесь на этого мальчишку, — сказала сестра улыбаясь. — Чего это ты так гримасничаешь?
Я сунул руку в карман и показал ей кончик трубы с блестящим гвоздиком.
— Теперь ты веришь? — спросил я.
— Что это? — Она отложила в сторону вязанье и удивленно смотрела на меня.
— Я покажу тебе, если ты согласишься попрясть за меня немного, — важно произнес я. — Но смотри не проболтайся! Не говори папе! И маме тоже. Поклянись, что никому не скажешь!
Она поклялась.
— И будешь прясть?
— Да, — сказала она и еще раз поклялась.
Я достал из кармана свое сокровище и зажег звезды. Сестра вытаращила глаза.
— Откуда это у тебя? — спросила она удивленно, изо всех сил пытаясь скрыть свою зависть. Вчера вечером она смотрела на достижение мировой культуры, как на куст толокнянки среди неприступных скал или на далекую радугу, то есть как на что-то такое, чего нельзя взять в руки и тем более получить в собственность. Когда же она увидела, что я стал обладателем этой диковинки, ее отношение к ней сразу изменилось.
— Я купил это на скопленные деньги, — прошептал я. — А ты поклялась, что никому не скажешь. Будешь прясть?
— Да, — ответила она капризным голосом, отложила вязание и взялась за веретено. Сначала она прилежно пряла, потом вдруг взглянула на драгоценность, которую я держал в руках, и в ее глазах появилось выражение хитрости и лукавства.
— Хочешь меняться? — вдруг предложила она.
— А что на что меняться? — спросил я.
— Звезды на страстные псалмы.
— Нет, — ответил я, не размышляя ни секунды, и затряс головой.
— Но ведь они с нотами.
— Все равно.
— Может, ты станешь органистом в нашей церкви.
— Мне этого вовсе не хочется.
— А если я отдам тебе в придачу свои цветастые стельки?1
— Все равно, — отвечал я непреклонно, подбрасывая на ладони сокровище, цена которого все возрастала.
— Ну, тогда я брошу прясть, — сказала сестра и положила веретено.
— Не имеешь права, — возразил я. — Ты обещала немного попрясть. Ты поклялась.
— Только если и мне дашь зажечь, а так и не подумаю, — ответила она решительно.
— Хорошо, — согласился я. — Зажигай.
— И дай мне в руки.
— Ладно, если ты спрядешь половину. Клянись!
Она поклялась дважды, схватила драгоценность и нажала на гвоздик. Несколько мгновений она с восхищением разглядывала крошечные золотистые искорки, но вдруг нижняя губа ее отвисла, словно она о чем-то глубоко задумалась. Потом она погасила звезды и снова зажгла их.
— Хватит, — властно распорядился я. — Ты уже раз зажигала. Дай сюда.
Сестра закусила губу и снова начала прясть, не сводя при этом глаз с моих рук. Я растянулся на кровати, чувствуя себя безмерно счастливым. Вот это приобретение! Звезды Константинополя теперь мои. Теперь мне незачем стоять на сундуке и крутить веретено. Я могу использовать достижения культуры, заставляя других работать на себя. Мне казалось, что мне не семь лет, а гораздо больше, что я гораздо умнее и изобретательнее сестры. Отныне я буду приказывать ей, а она должна будет мне подчиняться.
— Послушай, — сказала сестра, — сколько их всего?
— Двадцать пять, — ответил я самодовольно.
— Я свяжу тебе шапочку с красной кисточкой, если ты согласишься меняться.
— Ищи дурака, — отвечал я.
— И в придачу отдам тебе свою корзинку для ягод.
— Ищи дурака, — повторил я равнодушно.
— Ну, тогда я тоже не буду больше прясть, — проговорила она и отшвырнула веретено в угол.
— Как это так, ты ведь поклялась спрясть половину шерсти, — разозлился я.
— Если ты позволишь мне зажечь еще разочек, — сказала она вкрадчиво, протягивая руку.
Я нехотя передал ей сокровище — уж очень мне не понравился ее тон. Никогда раньше я не слышал у нее такого голоса. Она выхватила аппарат у меня из рук, дико захохотала и стала лихорадочно включать и выключать его.
— Ты испортишь мои звезды! — в ужасе закричал я. — Отдай сейчас же!
— Как бы не так! — отвечала она со смехом, и я вдруг прочел в ее глазах выражение жестокости и злобы, больше того, лютой ненависти. Видно было, что сейчас она способна на все.
— Сломать? — поддразнила она меня, й ее пальцы сомкнулись вокруг кончика трубы.
От страха, отчаяния и ужасного сознания того, что драка неизбежна, в первый момент у меня буквально отнялись руки и ноги, но уже в следующую секунду я ринулся на нее, ударил в лицо, однако мне не удалось вырвать у нее из рук сокровище. Она увернулась от меня, влепила мне затрещину и хотела было удрать в кухню. Я ухватил ее за юбку и изо всех сил дернул. Мне было всего семь лет. Через минуту мы уже катались по полу. Мы молча рвали друг на друге волосы и одежду, кусались и царапались до крови. Я опомнился только тогда, когда увидел, что мое сокровище валяется на полу, разломанное на куски. Все двадцать пять звезд константинопольского султана погасли. Столь дорого доставшееся мне знакомство с мировой культурой на этом закончилось.
Я все смотрел, смотрел… Сестра, хныча, убежала в кухню. Ни за что на свете я не рискнул бы дотронуться до этих разбитых, искореженных обломков. Бросившись на постель, я зарылся лицом в подушку и заплакал. Долго я лежал так, убитый горем, терзаясь мукой, которую не описать словами. Напрасно мать пыталась утешить меня, говоря, что то было не бог весть какое замечательное сооружение, просто жестянка, несколько винтиков и сера. Что толку в том, что я избежал порки и упреков отца. Невыразимая тоска и боль в груди не утихали, хотя слезы давно уже высохли на щеках.
Я встал с постели только тогда, когда предрождественские сумерки прокрались в комнату сквозь мохнатые снежные розы на окне. И тут словно рассеялись вдруг колдовские чары — я вспомнил про звезды над горой. Вот-вот несметной толпой появятся они из просторов вселенной, рассыплются по небосводу и потопят в своем голубоватом лучистом сиянии мою незадачливую мечту, мою неясную тоску и мое горе.
1942
1 Вязаные узорчатые стельки вкладывались в башмаки домашнего изготовления. Надевались в торжественных случаях, например, их брали с собой, отправляясь гостить на другие хутора. — Прим. перев.
Перевод: Светлана Неделяева
Иллюстрация: Анатолий Иванович Белюкин
Источник: О. Й. Сигурдссон. Ладья Исландии. — Прогресс, 1966. — C. 64–85.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев