Ловля макрелей

Я вырос на море и с раннего детства жил среди волн и скал. Отечество моё богато хорошими моряками, что вполне естественно, так как все они привыкают к морю спозаранку: едва дети выучатся бегать, они лазят каждое утро на прибрежные утёсы наблюдать море и погоду; лишь только они в состоянии поднять весло, как уже в лодке, и скоро начинают свыкаться с морскими опасностями. В молодости я часто плавал с одним местным лоцманом, лучшим из всех известных мне моряков. Часы, проведённые с ним, принадлежат к моим любимейшим воспоминаниям. Свободен и весел, как птица, носился я по волнам. То в лёгкой лодке ездили мы с ним среди шхер1 на утиную, гагачью или тюленью охоту; то уходили далеко в море на палубной шлюпке ловить макрелей. Если встречалось судно, требовавшее лоцмана, я принимал команду над нашей шлюпкой и возвращался домой один или с лоцманским юнгой. С этого-то времени у меня явилась неудержимая страсть к морю.

Не стану распространяться о прелестях морской жизни, лучше расскажу о поездке, совершённой нами несколько лет тому назад во время моего отдыха на родине.

Мы уже несколько дней находились в отдалённейших шхерах, на большом палубном боте с шпрютовым парусом2. Команда состояла из Размуса Ольсена — моего друга, лоцманского юнги и меня. Однажды на рассвете пошли мы на море на ловлю макрелей. С земли тянул лёгкий ветерок и с трудом разгонял густой туман, лежавший над шхерами и голыми утёсами, откуда с резким криком срывались то испуганные чайки, то касатки, то морские сороки, крик которых так похож на смех человека, что неопытные люди принимают его часто за хохот. Воздух был густ и тяжёл; свинцовая поверхность моря лишь изредка оживлялись чистиком, нырком, стаей гаг или стонущим дельфином. Размус — крепкий мужчина большого роста — сидел у руля, а юнга, смотря по надобности, находился то на носу, то на корме. Загорелое, обветренное лицо старого лоцмана дышало добродушием, но взгляд его умных серых глаз был строг и испытующ; видно было, что он привык встречать опасность.

В желтоватой куртке и зюйдвестке3, натянутой до ушей, старик казался в утреннем тумане почти сверхъестественной величины и напоминал привидение из времён викингов — только в те времена не курили табаку, как это делал наипреисправнейшим образом Размус Ольсен.

— Ветер так слаб, что не перевернул бы берестяной лодочки в водосточном жёлобе, — сказал Размус, поглядывая во все стороны и заменяя свою табачную жвачку маленькой, дочерна обкуренной глиняной трубочкой. — Вчера на закате всё небо было покрыто ветровыми облаками, а теперь ветра и полной шляпы не насобираешь!

Юнга, смотревший вперёд и действовавший веслом с правого борта, чтобы бот не сносило течением к западу, возразил, что впереди, кажется, разъяснивается.

— Фу ты пропасть! Совсем не похоже на утреннюю зарю, — продолжал Размус. — Видно, до самого восхода солнца всё так будет; ну, а там жди ветра больше, чем нам нужно.

Однако, вскоре потянул свежий ветерок; мы пошли без помощи весла и быстро проскользнули в море. Туман постепенно исчезал и можно было различить голубоватый берег и обнажённые холмы. Впереди расстилалось бесконечное море, отливавшее красноватым блеском под утренними лучами солнца.

Береговой ветер ещё не улёгся; но чем выше поднималось солнце, тем свежей задувало с моря, и подымающийся туман закутывал землю; вот потянул, наконец, настоящий макрельный ветер.

Мы скоро попали в стадо макрелей, закинули удочки и начали таскать одну за другой этих прелестных серебристых обитательниц моря. Но радость наша, как водится, была не особенно продолжительна.

К середине дня ветер окреп; море сделалось неспокойно, развело большое волнение; наконец, удочки перестали погружаться в воду и грузила на них прыгали по гребням волн. Хотя опытная рука лоцмана держала руль, громадные валы поминутно обрушивались на нашу ореховую скорлупку, и пена взлетала выше мачты. Мы принуждены были убрать удочки.

Юнга сидел в большом люке, болтал ногами и зевал по сторонам. Иногда он спускался в каюту и смотрел на свои часы, лежавшие в большом красном корабельном сундуке.

— Всё любуется на часы, да на сундук, — смеясь и подмигивая заметил Размус. — И как не любить ему их: кабы не они, гулять бы ему теперь с рыбами по дну морскому.

Я попросил его объяснить мне, в чём дело, и он рассказал следующее:

— В прошлом году в октябре стоял сильный шторм; я с большим трудом держался на волнении, но оставался таки в море, и мой юнга был со мной. Наконец, я окликнул голландское судно и перешёл на него; но мысль о моей шлюпке и юнге не выходила у меня из головы, и я ежеминутно поглядывал на них. Вдруг вижу — огромная волна накатилась сзади, шлюпка нырнула носом и пошла ко дну. Мы не могли помочь, даже если б и захотел шкипер — это было слишком далеко. Я молился про себя и думал: не видать мне большие моего юнги. И что же вы думали? Возвращаюсь домой, а он встречает меня, показывает свои часы и говорит: «Я спас часы и они ещё идут». «Слава Богу, что ты-то спасён, — подумал я, — ну, а насчёт шлюпки как-нибудь устроимся, хоть она мне стоила полтораста талеров, да и новёшенькие паруса на ней были». Вы спросите, как он спасся? А вот изволите видеть… да, да, малец, — обратился он к юнге, — кому суждено быть повешенным, тот не утонет… Так вот, идёт бриг (он как раз теперь стоит к северу отсюда на стоянке); вдруг, слышит его команда крик (им и в голову не приходило, что крик раздался снаружи); один из матросов побежал на нос, но там всё в порядке. А тут опять крики под самым носом. Прибежал капитан, выглянул и видит: наш юнга сидит на сундуке и держит часы высоко над волнами. Капитан быстро дал сигнал рулевому остановиться; им удалось повернуть, бросить канат и взять юнгу на борт.

В это время ветер немного стих, и мы снова принялись удить среди бесконечных рассказов.

— Эге, — сказал Размус, покачивая головой и набивая трубку, — там на юге опять что-то собирается. Ветерок, поигравший нами, изображал только утреннюю закусочку. Вот увидите, как нас потреплет; даже рыба предчувствует и не клюёт больше; и птица тревожится: слышите, как она кричит, стараясь пробраться ближе к земле. К вечеру разыграется дьявольская погода. Глядите, глядите: эта бестия так близко вертится, что я мог бы…

«…наплевать на него», — хотел он сказать, но в ту же секунду грянуло моё ружьё по дельфину, игравшему среди волн рядом с нами. Он сильно ударил хвостом, так что вода фонтаном взлетела до верха мачты и окатила нас всех.

— Если это оборотень, так уж он нам никакой штуки наверно не устроит, — сказал я, видя как вода окрасилась кровью дельфина. Скоро он однако опять появился, сильно застонав, и повернулся брюхом кверху. Размус ловко вонзил в него багор и втащил его с моей помощью в бот. Он вертел тяжёлое животное с бока на бок, ласкал его, как ребёночка, и наконец заявил, что это жирнейший водяной чёрт, который отлично пригодится для сапожной мази и лампового масла.

Мы заговорили об оборотнях и ведьмах, вызывающих бурю; мне вспомнилась странная история, слышанная в детстве от Размуса, но так смутно, точно всё это во сне видел. Я сообщил это Размусу.

— Ах, да! — сказал он и засмеялся. — Это из тех рассказов, что зовут нынче враньём моряков, хотя в старину в них верили, как в «Отче Наш». Мой старый дед рассказывал эту историю мне, когда был маленьким мальчишкой; но был ли тот юнга, с которым случилась история, его дедом или прадедом, уж не могу припомнить. Ну, да всё равно, дело было так.

Этот юнга целое лето плавал с одним шкипером; когда же стали собираться в осенний рейс, он вдруг затосковал и не хотел отправляться. Шкипер любил его, потому что хотя он был ещё молод, но отлично понимал морское дело. Для своих лет он был очень велик и силён и не боялся тяжёлой работы, исполняя почти всю матросскую службу; притом же, он отличался весёлым нравом и оживлял весь экипаж. Понятно, шкиперу не хотелось его лишиться. Но малый ни за что не желал пуститься в осеннее плаванье и сказал, что останется на судне, лишь покуда его нагрузят. Раз в воскресенье, когда команда съехала на берег, а шкипер, желая обделать дельце и на свой пай, отправился к лесному крестьянину закупить дров и обрезков досок для палубного груза, юнге поручили стеречь судно. Должен вам заметить, что он родился в воскресенье и нашёл четырёхлистный клевер; поэтому он был духовидец и мог видеть оборотней, а те его видеть не могли.

— Да, да, знатная погодка будет! — прервал вдруг свой рассказ лоцман, встав и глядя на юг, защитив глаза рукой от солнца, ярко сиявшего на длинных гладких волнах. Глядите-ка, какая туча идёт, с грозой и молнией. Надо бы убираться вовремя, а ветру нет — у нас почти штиль; мы болтаемся на волнах, как куль сена. Нужно взять рифы4, пока до нас не дошло. Йон, живо!

Покуда брали рифы, я стал на руле и смотрел на приближающуюся грозу. Вокруг нас было светло и почти тихо; ветер улёгся, но наш бот качался на волнующемся море. Далеко на юге подымалась резко очерченная тёмная туча. Сначала она имела вид узенькой полоски, сливавшейся с горизонтом, затем стала постепенно выдвигаться широкой завесой, окаймлённой тяжёлыми, соломенно-жёлтыми, скомканными грозовыми облаками. Минутами туча светлела и сквозила, словно кто сзади проходил с огнём. Молнии не было видно, но доносился слабый грохот; я думал сначала, что это просто гудят волны.

— Ну-с, — сказал Размус, раскурив трубку и снова взявшись за руль, — наш юнга был духовидцем. Вот сидит он в матросской каюте и слышит, как кто-то болтает в трюме. Он поглядел в щёлку: видит, сидят на поперечной балке три как смоль чёрных вороны и говорят о своих мужьях; всем им они, вишь, до смерти надоели. Легко было понять, что это ведьмы, обернувшиеся в птиц.

— Но верно ли, что нас никто не слышит? — спросила одна из них. Мальчик узнал по голосу, что это жена шкипера.

— Ты сама видишь, — мы здесь одни-одинёшеньки, отвечали две других (это были жёны первого и второго штурманов).

— Ну, так я вам скажу хорошее средство отделаться от наших мужей, — снова начала жена шкипера и подскакала поближе к остальным. — Мы обратимся в три огромных волны, смоем их за борт и потопим судно со всем экипажем.

Предложение это понравилось её собеседницам, и они долго говорили, когда и где это сделать.

— Никто нас не слышит? — опять спросила жена шкипера.

— Сама знаешь, что никто, — отвечали другие.

— Так я вам скажу, есть средство против нашего замысла, и если его применить — мы погибли. Надо купить ровно три сажени берёзовых дров, не торгуясь. Когда налетит первая волна, надо выбросить одну сажень по полену; когда придёт вторая — выбросить вторую сажень, — опять по полену; обрушится третья волна — тем же способом выкинуть третью сажень; тогда мы погибли.

— Да, это правда, тогда мы погибли, тогда мы погибли! — глухо прокаркали штурманские жёны. — Но ведь никто этого не знает! — воскликнули они и, громко засмеявшись, вылетели из главного люка, крича и каркая, как настоящие вороны.

Когда настал час отплытия, мальчик ни за что на свете не хотел ехать с другими, как ни уговаривал его шкипер. Его спросили, наконец, не боится ли он осенних бурь, предпочитая сидеть у печки под юбкой матери.

— Нет, сказал он, я не боюсь и вы наверно до сих пор не считали меня такой сухопутной крысой; чтобы доказать это ещё раз, я еду, но с одним условием: купите, не торгуясь, три сажени хорошо смеренных берёзовых дров и дайте мне команду над судном на один день — в тот день, когда я сам назначу.

— Вот-то, дурацкие шутки придумал! — сказал шкипер. — Виданное ли дело, чтобы юнге поручалось управление судном.

Но мальчик отвечал, что ему всё равно; не хотят — и не надо, а его нога больше не будет у них на борту.

Это показалось шкиперу странным, но он в конце концов согласился, желая во что бы то ни стало взять юнгу с собой.

«Дай только выйти в море, а уж там мы тебя наставим на ум», — подумал он. Штурман был того же мнения: «Ничего, дадим ему покомандовать, а будет слишком дрейфить, мы исправим дело подзатыльниками».

Итак, купили без торгу ровно три сажени берёзовых дров, и судно вышло в море.

В тот день, когда шкипером должен был сделаться юнга, была спокойная, прекрасная погода; но он вызвал всех наверх крепить паруса и брать рифы. Шкипер и команда смеялись.

— Сейчас видно, каков капитан, — говорили они. — Не убрать ли и последний вершок парусов?

— Ещё рано, но скоро понадобится, — отвечал юнга.

Вдруг налетел такой сильный шквал, что не будь паруса зарифлены, судно неминуемо погибло бы. Когда покатилась через него первая громадная волна, юнга скомандовал выбрасывать первую сажень дров, полено за поленом и отнюдь не по два сразу. На этот раз моряки проворно послушались: у них прошла охота смеяться. Когда вылетело последнее полено, раздался чей-то предсмертный стон, и шквал тотчас стих.

— Бог спас! — перекрестились моряки.

— Я говорю и, повторяю это перед всей нашей корабельной компанией, что ты спас судно и груз, — сказал юнге шкипер.

— Всё это прекрасно, но мы ещё не кончили, — возразил мальчик. — Скоро будет хуже.

И он приказал убрать последние паруса.

Вот заревел второй шквал, ещё сильней первого, и команда пришла в ужас. Когда ветер достиг наибольшей силы, мальчик приказал бросать вторую сажень дров. Выбросив последнее полено, снова услышали глубокий стон, и буря улеглась.

— Теперь ждите ещё шквала и самого злого! — сказал мальчик и поставил каждого матроса на свой пост.

Налетел последний шквал, свирепее обоих первых: судно так и ложилось то на ту, то на другую сторону, все боялись, что оно не встанет, и волны неслись через палубу и шканцы. Юнга велел выбрасывать третью сажень дров, по полену и отнюдь не по два. Когда полетело последнее полено, послышался отчаянный вопль, испускаемый человеком в безнадёжной борьбе со смертью. Буря улеглась, а всё море, сколько его можно было видеть, окрасилось кровью.

Прибыв в порт назначения, шкипер и штурманы хотели писать жёнам.

— Оставьте, не пишите! — сказал им мальчик. — У вас больше нет жён.

— Это ещё что за вздор, поросёнок, ишь что выдумал: у нас нет больше жён! — воскликнул шкипер.

— Что же, ты что ли спровадил их на тот свет? — прибавил штурман.

— Не один, мы все в этом виноваты, — возразил мальчик и рассказал всё виденное им в воскресенье перед отплытием.

Прибыв домой, они узнали, что их жёны исчезли в день бури и никто их больше не видал.

Покуда Размус рассказывал это и много других преданий, наступил вечер. Гроза надвигалась, захватывая небо; молнии то сверкали прямо в море, то змеились горизонтально, окаймляя огненной бахромой пышные складки тёмной облачной завесы; минутами она вся сквозила, как тюль. Гроза ещё далеко не дошла до нас; громовые удары чуть слышались, и волны до самого горизонта были светлы и длинны, отливая кровью под лучами солнца, садившегося в красные облака. Но мы ясно видели, что нам не избежать непогоды.

Волны стали вздыматься выше. Течение несло нас к земле, а ветер только минутами трогал парус. При последних лучах солнца мы увидели далеко на горизонте чёрную полосу; когда подошли ближе, вдоль неё показалась белая кайма пены. Гроза настигла нас, и кругом были мрак и буря. Стрелой мчалась шлюпка, и мы скоро были у крайних шхер, над которыми носились белые облака испуганных морских птиц; но крик их заглушался рёвом прибоя. Шхеры ослабляли немного волнение; зато ближе к земле, где море опять стало свободно, оно снова усилилось, и мы видели, при свете молнии, вдоль всего берега пенящиеся буруны5, грохот которых оглушал нас. Размус зорко вглядывался в темноту, для меня непроницаемую; я видел только широкую белую полосу пены, к которой мы приближались с грозной быстротой. Наконец, появилась маленькая чёрная точка, и мы стали спускаться в неё. Через несколько мгновений наш бот влетел между высоких бурунов в маленький залив под Уллерхофедом, защищённый утёсом от ветра и волн.

Примечания