Ловля макрелей

Я выросъ на морѣ и съ ранняго дѣтства жилъ среди волнъ и скалъ. Отечество мое богато хорошими моряками, что вполнѣ естественно, такъ какъ всѣ они привыкаютъ къ морю спозаранку: едва дѣти выучатся бѣгать, они лазятъ каждое утро на прибрежные утесы наблюдать море и погоду; лишь только они въ состояніи поднять весло, какъ уже въ лодкѣ, и скоро начинаютъ свыкаться съ морскими опасностями. Въ молодости я часто плавалъ съ однимъ мѣстнымъ лоцманомъ, лучшимъ изъ всѣхъ извѣстныхъ мнѣ моряковъ. Часы, проведенные съ нимъ, принадлежатъ къ моимъ любимѣйшимъ воспоминаніямъ. Свободенъ и веселъ, какъ птица, носился я по волнамъ. То въ легкой лодкѣ ѣздили мы съ нимъ среди шхеръ1 на утиную, гагачью или тюленью охоту; то уходили далеко въ море на палубной шлюпкѣ ловить макрелей. Если встрѣчалось судно, требовавшее лоцмана, я принималъ команду надъ нашей шлюпкой и возвращался домой одинъ или съ лоцманскимъ юнгой. Съ этого-то времени у меня явилась неудержимая страсть къ морю.

Не стану распространяться о прелестяхъ морской жизни, лучше разскажу о поѣздкѣ, совершенной нами нѣсколько лѣтъ тому назадъ во время моего отдыха на родинѣ.

Мы уже нѣсколько дней находились въ отдаленнѣйшихъ шхерахъ, на большомъ палубномъ ботѣ съ шпрютовымъ парусомъ2. Команда состояла изъ Размуса Ольсена — моего друга, лоцманскаго юнги и меня. Однажды на разсвѣтѣ пошли мы на море на ловлю макрелей. Съ земли тянулъ легкій вѣтерокъ и съ трудомъ разгонялъ густой туманъ, лежавшій надъ шхерами и голыми утесами, откуда съ рѣзкимъ крикомъ срывались то испуганныя чайки, то касатки, то морскія сороки, крикъ которыхъ такъ похожъ на смѣхъ человѣка, что неопытные люди принимаютъ его часто за хохотъ. Воздухъ былъ густъ и тяжелъ; свинцовая поверхность моря лишь изрѣдка оживлялись чистикомъ, ныркомъ, стаей гагъ или стонущимъ дельфиномъ. Размусъ — крѣпкій мужчина большаго роста, — сидѣлъ у руля, а юнга, смотря по надобности, находился то на носу, то на кормѣ. Загорѣлое, обвѣтренное лицо стараго лоцмана дышало добродушіемъ, но взглядъ его умныхъ сѣрыхъ глазъ былъ строгъ и испытующъ; видно было, что онъ привыкъ встрѣчать опасность.

Въ желтоватой курткѣ и зюдъ-весткѣ3, натянутой до ушей, старикъ казался въ утреннемъ туманѣ почти сверхъестественной величины и напоминалъ привидѣніе изъ временъ викинговъ — только въ тѣ времена не курили табаку, какъ это дѣлалъ наипреисправнѣйшимъ образомъ, Размусъ Ольсенъ.

— Вѣтеръ такъ слабъ, что не перевернулъ бы берестяной лодочки въ водосточномъ жолобѣ, — сказалъ Размусъ, поглядывая во всѣ стороны и замѣняя свою табачную жвачку маленькой, до черна обкуренной глиняной трубочкой; — вчера на закатѣ все небо было покрыто вѣтровыми облаками, а теперь вѣтра и полной шляпы не насобираешь!

Юнга, смотрѣвшій впередъ и дѣйствовавшій весломъ съ праваго борта, чтобы ботъ не сносило теченіемъ къ западу, возразилъ, что впереди, кажется, разъясниваетъ.

— Фу ты пропасть! — совсѣмъ не похоже на утреннюю зарю, — продолжалъ Размусъ, — видно до самаго восхода солнца все такъ будетъ; ну, а тамъ жди вѣтра больше, чѣмъ намъ нужно.

Однако, вскорѣ потянулъ свѣжій вѣтерокъ; мы пошли безъ помощи весла и быстро проскользнули въ море. Туманъ постепенно исчезалъ и можно было различить голубоватый берегъ и обнаженные холмы. Впереди разстилалось безконечное море, отливавшее красноватымъ блескомъ подъ утренними лучами солнца.

Береговой вѣтеръ еще не улегся; но чѣмъ выше поднималось солнце, тѣмъ свѣжѣй задувало съ моря, и подымающійся туманъ закутывалъ землю; вотъ потянулъ, наконецъ, настоящій макрельный вѣтеръ.

Мы скоро попали въ стадо макрелей, закинули удочки и начали таскать одну за другой этихъ прелестныхъ серебристыхъ обитательницъ моря. Но радость наша, какъ водится, была не особенно продолжительна.

Къ серединѣ дня вѣтеръ окрѣпъ; море сдѣлалось неспокойно, развело большое волненіе; наконецъ, удочки перестали погружаться въ воду и грузики на нихъ прыгали по гребнямъ волнъ. Хотя опытная рука лоцмана держала руль, громадные валы поминутно обрушивались на нашу орѣховую сторлупку и пѣна взлетала выше мачты. Мы принуждены были убрать удочки.

Юнга сидѣлъ въ большомъ люкѣ, болталъ ногами и зѣвалъ по сторонамъ. Иногда онъ спускался въ каюту и смотрѣлъ на свои часы, лежавшіе въ большомъ красномъ корабельномъ сундукѣ.

— Все любуется на часы, да на сундукъ, — смѣясь и подмигивая замѣтилъ Размусъ; — и какъ не любить ему ихъ: кабы не они, гулять бы ему теперь съ рыбами по дну морскому.

Я попросилъ его объяснить мнѣ — въ чемъ дѣло, и онъ разсказалъ слѣдующее:

«Въ прошломъ году въ октябрѣ стоялъ сильный штормъ; я съ большимъ трудомъ держался на волненіи, но оставался таки въ морѣ, и мой юнга былъ со мной. Наконецъ, я окликнулъ голландское судно и перешелъ на него; но мысль о моей шлюпкѣ и юнгѣ не выходила у меня изъ головы и я ежеминутно поглядывалъ на нихъ. Вдругъ, вижу — огромная волна накатилась сзади, шлюпка нырнула носомъ и пошла ко дну. Мы не могли помочь, даже еслибъ и захотѣлъ шкиперъ — это было слишкомъ далеко. Я молился про себя и думалъ: не видать мнѣ большие моего юнги. И что-жъ бы вы думали? возвращаюсь домой, а онъ встрѣчаетъ меня, показываетъ свои часы и говоритъ:

«— Я спасъ часы и они еще идутъ.

«— Слава Богу, что ты-то спасенъ, — подумалъ я; ну, а насчетъ шлюпки какъ-нибудь устроимся, хоть она мнѣ стоила полтораста талеровъ, да и новешенькіе паруса на ней были. Вы спросите, какъ онъ спасся? А вотъ изволите видѣть… да, да, малецъ, — обратился онъ къ юнгѣ, — кому суждено быть повѣшеннымъ, тотъ не утонетъ… Такъ вотъ идетъ бригъ (онъ какъ разъ теперь стоитъ къ сѣверу отсюда на стоянкѣ); вдругъ, слышитъ его команда крикъ (имъ и въ голову не приходило, что крикъ раздался снаружи); одинъ изъ матросовъ побѣжалъ на носъ, но тамъ все въ порядкѣ. А тутъ опять крики подъ самымъ носомъ. Прибѣжалъ капитанъ, выглянулъ и видитъ, нашъ юнга сидитъ на сундукѣ и держитъ часы высоко надъ волнами. Капитанъ быстро далъ сигналъ рулевому остановиться; имъ удалось повернуть, бросить канатъ и взять юнгу на бортъ.

Въ это время вѣтеръ немного стихъ и мы снова принялись удить среди безконечныхъ разсказовъ.

— Эге, — сказалъ Размусъ, покачивая головой и набивая трубку, — тамъ на югѣ опять что-то собирается. Вѣтерокъ, поигравшій нами, изображалъ только утреннюю закусочку. Вотъ увидите, какъ насъ потреплетъ; даже рыба предчувствуетъ и не клюетъ больше; и птица тревожится: слышите, какъ она кричитъ, стараясь пробраться ближе къ землѣ. Къ вечеру разыграется дьявольская погода. Глядите, глядите: эта бестія такъ близко вертится, что я могъ-бы… наплевать на него, хотѣлъ онъ сказать, но въ ту-же секунду грянуло мое ружье по дельфину, игравшему среди волнъ рядомъ съ нами. Онъ сильно ударилъ хвостомъ, такъ что вода фонтаномъ взлетѣла до верха мачты и окатила насъ всѣхъ.

— Если это оборотень, такъ ужь онъ намъ никакой штуки навѣрно не устроитъ, сказалъ я, видя какъ вода окрасилась кровью дельфина. Скоро онъ однако опять появился, сильно застонавъ, и повернулся брюхомъ кверху. Размусъ ловко вонзилъ въ него багоръ и втащилъ его съ моей помощью въ ботъ. Онъ вертѣлъ тяжелое животное съ бока на бокъ, ласкалъ его, какъ ребеночка, и наконецъ заявилъ, что это жирнѣйшій водяной чортъ, который отлично пригодится для сапожной мази и ламповаго масла.

Мы заговорили объ оборотняхъ и вѣдьмахъ, вызывающихъ бурю; мнѣ вспомнилась странная исторія, слышанная въ дѣтствѣ отъ Размуса, но такъ смутно, точно все это во снѣ видѣлъ. Я сообщилъ это Размусу.

— Ахъ, да! — сказалъ онъ и засмѣялся; это изъ тѣхъ разсказовъ, что зовутъ нынче враньемъ моряковъ, хотя въ старину въ нихъ вѣрили, какъ въ «Отче-Нашъ». Мой старый дѣдъ разсказывалъ эту исторію мнѣ, когда былъ маленькимъ мальчишкой; но былъ-ли тотъ юнга, съ которымъ случилась исторія, его дѣдомъ или прадѣдомъ, ужь не могу припомнить. Ну, да все равно, дѣло было такъ:

— Этотъ юнга цѣлое лѣто плавалъ съ однимъ шкиперомъ; когда-же стали собираться въ осенній рейсъ, онъ вдругъ затосковалъ и не хотѣлъ отправляться. Шкиперъ любилъ его, потому что хотя онъ былъ еще молодъ, но отлично понималъ морское дѣло. Для своихъ лѣтъ онъ былъ очень великъ и силенъ и не боялся тяжелой работы, исполняя почти всю матросскую службу; притомъ же, онъ отличался веселымъ нравомъ и оживлялъ весь экипажъ. Понятно, шкиперу не хотѣлось его лишиться. Но малый ни за что не желалъ пуститься въ осеннее плаванье и сказалъ, что останется на суднѣ, лишь покуда его нагрузятъ. Разъ въ воскресенье, когда команда съѣхала на берегъ, а шкиперъ, желая обдѣлать дѣльце и на свой пай, отправился къ лѣсному крестьянину закупить дровъ и обрѣзковъ досокъ для палубнаго груза, юнгѣ поручили стеречь судно. Долженъ вамъ замѣтить, что онъ родился въ воскресенье и нашелъ четыре-листный клеверъ; поэтому онъ былъ духовидецъ и могъ видѣть оборотней, а тѣ его видѣть не могли.

— Да, да, знатная погодка будетъ! — прервалъ вдругъ свой разсказъ лоцманъ, вставъ и глядя на югъ, защитивъ глаза рукой отъ солнца, ярко сіявшаго на длинныхъ гладкихъ волнахъ. Глядите-ка, какая туча идетъ, съ грозой и молніей. Надо-бы убираться во-время, а вѣтру нѣтъ — у насъ почти штиль; мы болтаемся на волнахъ, какъ куль сѣна. Нужно взять рифы4, пока до насъ не дошло. Йонъ, живо!

Покуда брали рифы, я сталъ на рулѣ и смотрѣлъ на приближающуюся грозу. Вокругъ насъ было свѣтло и почти тихо; вѣтеръ улегся, но нашъ ботъ качался на волнующемся морѣ. Далеко на югѣ подымалась рѣзко очерченная темная туча. Сначала она имѣла видъ узенькой полоски, сливавшейся съ горизонтомъ, затѣмъ стала постепенно выдвигаться широкой завѣсой, окаймленной тяжелыми, соломенно-желтыми, скомканными грозовыми облаками. Минутами туча свѣтлѣла и сквозила, словно кто сзади проходилъ съ огнемъ. Молніи не было видно, но доносился слабый грохоть; я думалъ сначала, что это просто гудятъ волны.

— Ну-съ, — сказалъ Размусъ, раскуривъ трубку и снова взявшись за руль, — нашъ юнга былъ духовидцемъ. Вотъ сидитъ онъ въ матросской каютѣ и слышитъ, какъ кто-то болтаетъ въ трюмѣ. Онъ поглядѣлъ въ щелку: видитъ, сидятъ на поперечной балкѣ три, какъ смоль черныхъ, вороны и говорятъ о своихъ мужьяхъ; всѣмъ имъ они, вишь, до смерти надоѣли. Легко было понять, что это вѣдьмы, обернувшіяся въ птицъ.

— Но вѣрно-ли, что насъ никто не слышитъ? — спросила одна изъ нихъ. Мальчикъ узналъ по голосу, что это жена шкипера.

— Ты сама видишь, — мы здѣсь однѣ-одинешеньки, отвѣчали двѣ другихъ (это были жены перваго и втораго штурмановъ).

— Ну, такъ я вамъ скажу хорошее средство отдѣлаться отъ нашихъ мужей, снова начала жена шкипера и подскакала поближе къ остальнымъ: мы обратимся въ три огромныхъ волны, смоемъ ихъ за бортъ и потопимъ судно со всѣмъ экипажемъ. Предложеніе это понравилось ея собесѣдницамъ и онѣ долго говорили, когда и гдѣ это сдѣлать.

— Никто насъ не слышитъ? — опять спросила жена шкипера.

— Сама знаешь, что никто — отвѣчали другія.

— Такъ я вамъ скажу, есть средство противъ нашего замысла и если его примѣнить — мы погибли. Надо купить ровно три сажени березовыхъ дровъ, не торгуясь. Когда налетитъ первая волна, надо выбросить одну сажень по полѣну; когда придетъ вторая, — выбросить вторую сажень, — опять по полѣну; обрушится третья волна, — тѣмъ-же способомъ выкинуть третью сажень; тогда мы погибли.

— Да, это правда, тогда мы погибли, тогда мы погибли! глухо прокаркали штурманскія жены; но вѣдь никто этого не знаетъ! воскликнули онѣ и, громко засмѣявшись, вылетѣли изъ главнаго люка, крича и каркая, какъ настоящія вороны.

Когда насталъ часъ отплытія, мальчикъ ни за что на свѣтѣ не хотѣлъ ѣхать съ другими, какъ ни уговаривалъ его шкиперъ. Его спросили, наконецъ, не боится-ли онъ осеннихъ бурь, предпочитая сидѣть у печки подъ юбкой матери.

— Нѣтъ, сказалъ онъ, я не боюсь и вы навѣрно до сихъ поръ не считали меня такой сухопутной крысой; чтобы доказать это еще разъ, я ѣду, но съ однимъ условіемъ: купите, не торгуясь, три сажени хорошо смѣрянныхъ березовыхъ дровъ и дайте мнѣ команду надъ судномъ на одинъ день, — въ тотъ день, когда я самъ назначу.

— Вотъ-то, дурацкія шутки придумалъ! — сказалъ шкиперъ; виданное-ли дѣло, чтобы юнгѣ поручалось управленіе судномъ.

Но мальчикъ отвѣчалъ, что ему все равно; не хотятъ — и не надо, а его нога больше не будетъ у нихъ на борту.

Это показалось шкиперу страннымъ, но онъ въ концѣ концовъ согласился, желая во что бы то ни стало взять юнгу съ собой.

— Дай только выйти въ море, а ужь тамъ мы тебя наставимъ на умъ, подумалъ онъ. Штурманъ былъ того-же мнѣнія — «ничего, дадимъ ему покомандовать; а будетъ слишкомъ дрейфить, мы исправимъ дѣло подзатыльниками».

Итакъ, купили безъ торгу ровно три сажени березовыхъ дровъ и судно вышло въ море.

Въ тотъ день, когда шкиперомъ долженъ былъ сдѣлаться юнга, была спокойная, прекрасная погода; но онъ вызвалъ всѣхъ наверхъ крѣпить паруса и брать рифы. Шкиперъ и команда смѣялись.

— Сейчасъ видно, каковъ капитанъ, говорили они; не убрать-ли и послѣдній вершокъ парусовъ?

— Еще рано, но скоро понадобится, отвѣчалъ юнга.

Вдругъ налетѣлъ такой сильный шквалъ, что не будь паруса зарифлены, судно неминуемо погибло бы. Когда покатилась черезъ него первая громадная волна, юнга скомандовалъ выбрасывать первую сажень дровъ, полѣно за полѣномъ и отнюдь не по два сразу. На этотъ разъ моряки проворно послушались: у нихъ прошла охота смѣяться. Когда вылетѣло послѣднее полѣно, раздался чей-то предсмертный стонъ, и шквалъ тотчасъ стихъ.

— Богъ спасъ! — перекрестились моряки.

— Я говорю и, — повторяю это передъ всей нашей корабельной компаніей, — что ты спасъ судно и грузъ, сказалъ юнгѣ шкиперъ.

— Все это прекрасно, но мы еще не кончили, возразилъ мальчикъ; скоро будетъ хуже. И онъ приказалъ убрать послѣдніе паруса.

Вотъ заревѣлъ второй шквалъ, еще сильнѣй перваго, и команда пришла въ ужасъ. Когда вѣтеръ достигъ наибольшей силы, мальчикъ приказалъ бросать вторую сажень дровъ. Выбросивъ послѣднее полѣно, снова услышали глубокій стонъ, и буря улеглась.

— Теперь ждите еще шквала и самаго злаго! — сказалъ мальчикъ и поставилъ каждаго матроса на его постъ.

Налетѣлъ послѣдній шквалъ, свирѣпѣе обоихъ первыхъ: судно такъ и ложилось то на ту, то на другую сторону, всѣ боялись, что оно не встанетъ, и волны неслись черезъ палубу и шканцы. Юнга велѣлъ выбрасывать третью сажень дровъ, по полѣну и отнюдь не по два. Когда полетѣло послѣднее полѣно, послышался отчаянный вопль, испускаемый человѣкомъ въ безнадежной борьбѣ со смертью. Буря улеглась, а все море, сколько его можно было видѣть, окрасилось кровью.

Прибывъ въ портъ назначенія, шкиперъ и штурманы хотѣли писать женамъ.

— Оставьте, не пишите! — сказалъ имъ мальчикъ; у васъ больше нѣтъ женъ.

— Это еще что за вздоръ, поросенокъ, ишь что выдумалъ: у насъ нѣтъ больше женъ! воскликнулъ шкиперъ.

— Что-же, ты что-ли спровадилъ ихъ на тотъ свѣтъ? прибавилъ штурманъ.

— Не одинъ, мы всѣ въ этомъ виноваты, возразилъ мальчикъ и разсказалъ все видѣнное имъ въ воскресенье передъ отплытіемъ.

Прибывъ домой, они узнали, что ихъ жены исчезли въ день бури и никто ихъ больше не видалъ.

Покуда Размусъ разсказывалъ это и много другихъ преданій, наступилъ вечеръ. Гроза надвигалась, захватывая небо; молніи то сверкали прямо въ море, то змѣились горизонтально, окаймляя огненной бахромой пышныя складки темной облачной завѣсы; минутами она вся сквозила, какъ тюль. Гроза еще далеко не дошла до насъ; громовые удары чуть слышались и волны до самаго горизонта были свѣтлы и длинны, отливая кровью подъ лучами солнца, садившагося въ красныя облака. Но мы ясно видѣли, что намъ не избѣжать непогоды.

Волны стали вздыматься выше. Теченіе несло насъ къ землѣ, а вѣтеръ только минутами трогалъ парусъ. При послѣднихъ лучахъ солнца, мы увидѣли далеко на горизонтѣ черную полосу; когда подошли ближе, вдоль нея показалась бѣлая кайма пѣны. Гроза настигла насъ и кругомъ были мракъ и буря. Стрѣлой мчалась шлюпка и мы скоро были у крайнихъ шхеръ, надъ которыми носились бѣлыя облака испуганныхъ морскихъ птицъ; но крикъ ихъ заглушался ревомъ прибоя. Шхеры ослабляли немного волненіе; за то ближе къ землѣ, гдѣ море опять стало свободно, оно снова усилилось, и мы видѣли, при свѣтѣ молніи, вдоль всего берега пѣнящіеся буруны5, грохотъ которыхъ оглушалъ насъ. Размусъ зорко вглядывался въ темноту, для меня непроницаемую; я видѣлъ только широкую бѣлую полосу пѣны, къ которой мы приближались съ грозной быстротой. Наконецъ, появилась маленькая черная точка и мы стали спускаться въ нее. Черезъ нѣсколько мгновеній нашъ ботъ влетѣлъ между высокихъ буруновъ въ маленькій заливъ подъ Уллерхофедомъ, защищенный утесомъ отъ вѣтра и волнъ.