Лѣтняя ночь въ Крогъ-вальдѣ

Въ одинъ изъ вечеровъ подъ праздникъ, вскорѣ послѣ Иванова дня, добрался я пѣшкомъ до послѣдней мызы въ Серкетской долинѣ. Мнѣ тогда было четырнадцать лѣтъ. Въ то время я уже исколесилъ порядкомъ большую дорогу между Христіаніей и Рингерике, ходить по ней приходилось мнѣ и зимою, вотъ и вздумалось мнѣ, для разнообразія, отправиться черезъ Богштадъ въ Лизе, а оттуда пройти въ Керраденъ, въ Аасѣ, вьючной тропинкой или прямо черезъ сѣверную часть Крогъ-вальдскаго лѣса.

Входя въ мызу, я не встрѣтилъ ни души: всѣ двери ея, стояли настежь. Я обошелъ всѣ комнаты, кухню и амбаръ, желая найти кого-нибудь, кто-бы далъ мнѣ напиться и кого я могъ бы распросить о дальнѣйшей дорогѣ. Но въ домѣ оставались лишь — черная кошка, съ удовольствіемъ мурлыкавшая, сидя на очагѣ, да ослѣпительно бѣлый пѣтухъ, гордо расхаживавшій въ сѣняхъ и безъ умолку кричавшій, словно желая сказать: «Тутъ я теперь старшій!»

Ласточки безстрашно рѣзвились вокругъ меня, щебетали и кружились въ солнечнымъ лучахъ. Привлеченныя обиліемъ насѣкомыхъ вблизи лѣса, онѣ налѣпили массу гнѣздъ на амбарѣ и подъ кровельнымъ жолобомъ.

Утомленный длинной дорогой въ жаркій день, я бросился на землю въ тѣни дерновой стѣны, окружавшей дворъ, и лежалъ въ полуснѣ, пока не испугалъ меня дикій концертъ: звонкій женскій голосъ старался успокоить ласковыми словами и ругательствами хрюкающее свиное стадо.

Подойдя на звуки, я встрѣтилъ сѣдую босоногую женщину, наклонившуюся надъ корытомъ; а подлѣ шумныя твари кусались, толкались, терлись и выли отъ нетерпѣнья и радости.

На мой вопросъ относительно дороги она отвѣчала вопросомъ же, не подымаясь, а только повернувъ голову отъ своихъ любимцевъ:

— Откуда это вы?

Получивъ удоволетворительный отвѣтъ, она продолжала, поминутно прерывая рѣчь обращеніями къ стаду:

— Такъ, такъ — вы, значитъ, учитесь у Рингерикскаго пастора?.. Тише вы, буяны!.. Дорога къ Штубдалю въ Аасѣ, вы говорите?.. Эй какъ тебя, что-жь ты другимъ ничего не хочешь оставить, противная тварь! Цыцъ, смирно!.. Ну, такъ слушайте-же: дорога идетъ черезъ лѣсъ такъ-таки прямо къ Керрадену.

Подобное описаніе лѣсной дороги въ добрыхъ двѣ мили длиной показалось мнѣ нѣсколько поверхностнымъ; я спросилъ, нельзя-ли нанять мальчика въ провожатые.

— Нѣтъ, этого никакъ нельзя! отвѣчала женщина, отходя отъ свинаго хлѣва, — у насъ столько дѣла съ сѣнокосомъ, что люди едва успѣваютъ поѣсть. Но дорога идетъ прямехонько черезъ лѣсъ, и я вамъ ясно ее опишу, словно бы вы сами ее видѣли. Сначала вы идете все въ гору, и дойдя до верху, у васъ будетъ широкая прямая дорога до Хеггели-Альпа. Рѣка все время остается влѣво, и если ее иногда не видно, то слышно. Близь Хеггели дорога дѣйствительно немного запутана, и кто не знаетъ, не легко ее найдетъ. Но Хеггели-то ужь вы найдете — онъ лежитъ при маленькомъ озерѣ. Оттуда идите вдоль озера, покуда не будетъ дамба, вродѣ моста; дальше надо забирать влѣво и оставлять всѣ дорожки вправо, и тогда попадете на широкую хорошую дорогу прямо въ Штубдаль въ Аасѣ.

Хотя и это объясненіе было не вполнѣ достаточно, особенно для меня, рискнувшаго въ первый разъ свернуть съ почтовой дороги, но я таки рѣшился двинуться въ путь.

Со склона горы, между елей и высокихъ сосенъ, по временамъ открывался видъ на долину съ ея лиственными рощами и лугами, по которымъ змѣилась узенькой серебряной лентой рѣчка. Красные крестьянскіе домики такъ мило и истинно по норвежски стояли на вершинахъ зеленыхъ холмовъ; парни и дѣвушки дѣятельно работали на сѣнокосѣ. Изъ нѣкоторыхъ трубъ вился легкій голубой дымокъ, ясно выдѣлявшійся на темномъ фонѣ покрытыхъ елями горъ. Всюду царили миръ и тишина, заставлявшіе забывать о близости столицы. Когда я достигъ вершины, раздались звуки охотничьяго рога и веселый лай; все это многократно повторялось эхомъ, постепенно удалялось и, наконецъ, замерло вдали.

Въ лѣсу налѣво дико ревѣла рѣка. Тропинка стала приближаться къ ней, горные хребты сдвинулись и я шелъ нѣсколько времени по дну глубокаго, темнаго ущелья, большая часть котораго примыкала къ руслу рѣки. Потомъ дорога снова удалилась отъ воды, кружась изъ стороны въ сторону и мѣстами совсѣмъ исчезая. Она шла въ гору, и когда я поднялся на маленькую возвышенность, среди сосновыхъ стволовъ засверкала пара лѣсныхъ озеръ; на берегу одного, на зеленомъ холмѣ, виднѣлась пастушья хижина, позлащенная вечернимъ солнцемъ. Въ тѣни холма подымались высокія заросли папоротника. Наперстнянка выставляла среди камней длинные колосья прелестныхъ красныхъ цвѣтовъ; рядомъ ядовитый аконитъ еще выше подымалъ кудрявую голову, мрачно и сурово глядя на свою миловидную сосѣдку, кивая въ тактъ кукушкѣ, словно желая сосчитать, сколько дней ему осталось жить. На зеленомъ скатѣ у воды красовались черемуха и рябина въ лѣтнемъ цвѣточномъ нарядѣ. Они наполняли воздухъ сильнымъ освѣжающимъ благоуханіемъ и грустно покачивали бѣлыми цвѣтами надъ отраженіемъ холма въ темной водѣ, окруженной со всѣхъ сторонъ елями и скалами, обросшими мхомъ. Въ пастушьей хижинѣ никого не было. Я долго и тщетно стучалъ въ запертыя двери; наконецъ, присѣлъ на камень, чтобы немного подождать; но никто не пришелъ. Наступилъ вечеръ; ждать болѣе нельзя было; пришлось идти дальше. Въ лѣсу стало темнѣй, но я безъ труда дошелъ до деревянной дамбы черезъ рѣчку, соединявшую два озера, и рѣшилъ, что это здѣсь надо забирать влѣво. Перейдя дамбу, я нашелъ влѣво только плоскія, гладкія, сѣрыя скалы — и ни слѣда дороги; по правую сторону шла сильно утоптанная тропинка. Изслѣдовавъ нѣсколько разъ оба берега, я избралъ дорожку на правой сторонѣ воды, хотя это противорѣчило полученному мною наставленію. Вдоль темнаго озера тропинка была хороша и удобопроходима, но вдругъ повернула, по моему соображенію, какъ разъ въ обратную сторону отъ цѣли моего странствія и потерялась въ глубинѣ лѣса среди спутанной сѣти тропинокъ, проложенныхъ скотомъ.

Несказанно утомясь этими тревожными поисками, бросился я на мягкій мохъ, чтобы отдохнуть минутку; но усталость пересилила страхъ лѣсной глуши, и я не знаю, когда заснулъ и какъ долго спалъ. Проснулся я отъ какого-то дикаго крика, эхо котораго долго еще звучало у меня въ ушахъ. Вскочилъ я, — въ лѣсу все тихо, слышится нѣжное пѣнье малиновки и веселый бой дрозда. Эти знакомые звуки нѣсколько меня ободрили. Небо было облачно и мракъ въ лѣсу сгустился. Прошелъ мелкій дождикъ, пробудившій новую жизнь въ растительномъ мірѣ и наполнившій воздухъ свѣжимъ смолистымъ запахомъ; но вмѣстѣ съ этимъ проснулись всѣ ночные звуки лѣса. Среди вершинъ деревьевъ слышался то глухой металлическій звукъ, вродѣ кваканья, то пронзительный свистъ. Вокругъ меня послышалось такое жужанье, словно сто прялокъ работало разомъ; къ моему ужасу, звуки эти то раздавались у самаго уха, то уходили вдаль; порой они прерывались дикимъ крикомъ, сопровождаемымъ хлопаньемъ крыльевъ, или далекимъ носовымъ зовомъ; затѣмъ наступала мгновенная тишина. Я былъ охваченъ неописаннымъ страхомъ и дрожалъ при каждомъ звукѣ. Между стволами было еще темнѣе. — тамъ всѣ предметы казались сверхъестественными, и тысячи рукъ тянулись ко мнѣ. Въ моей испуганной фантазіи ожили всѣ сказки дѣтства и явились въ окружавшихъ меня образахъ: я видѣлъ лѣсъ наполненнымъ привидѣніями, эльфами и насмѣшливыми карликами. Обезумѣвъ отъ страха, затаивъ дыханіе, бросился я впередъ, но при бѣгствѣ явились еще ужаснѣйшія видѣнія, и меня хватали ихъ цѣпкія руки. Вдругъ послышались тяжелые шаги — кто-то медленно шелъ по трещавшимъ вѣтвямъ. Я увидѣлъ приближавшуюся темную массу и два глаза засверкали, какъ раскаленные уголья. Волосъ поднялся у меня на головѣ; я считалъ погибель мою неизбѣжной и безсознательно закричалъ, для собственнаго ободренія: «Ей, кто тутъ, какъ пройти въ Штубдаль?!»

Глухой ревъ былъ мнѣ отвѣтомъ, и темная масса быстро удалилась съ трескомъ и шумомъ. Я долго стоялъ, прислушиваясь къ тяжелымъ шагамъ, и шепталъ: «будь посвѣтлѣй и если-бъ у меня было ружье, получилъ бы ты, Мишка, пулю за то, что меня такъ напугалъ!» При этой дѣтской угрозѣ исчезли мои страхи, и я спокойно пошелъ впередъ по мягкому моху. Нигдѣ не было ни слѣда тропинки. Между стволовъ скоро засвѣтлѣло, и я вышелъ на обрывъ берега большаго озера, окруженнаго хвойнымъ лѣсомъ, на противоположномъ берегу исчезавшимъ въ ночномъ туманѣ. Пурпурное сіяніе на сѣверозападѣ отражалось въ темной водѣ; въ небѣ рѣяли дрожащимъ полетомъ летучія мыши и стрѣлой носились большія птицы, съ кваканьемъ и свистомъ, такъ напугавшимъ меня. Я понялъ, что забрался на сѣверовостокъ, когда надо было идти на западъ.

Раздумывая, остаться-ли мнѣ тутъ до восхода солнца или попробовать вернуться къ мосту, я, къ несказанной своей радости, замѣтилъ неподалеку блескъ огня между деревьями и поспѣішно пошелъ на него; но скоро убѣдился, что огонь гораздо дальше, чѣмъ показалось мнѣ сначала. Съ трудомъ пробравшись черезъ лабиринтъ бурелома и взойдя на крутую возвышенность, я долго шелъ по рѣдкому сосновому лѣсу, гдѣ деревья стояли рядами, какъ стройныя колонны, и сухая почва звенѣла подъ ногами. Тутъ вился маленькій ручеекъ, вокругъ него тѣснились ольхи и ели, а на лужайкѣ по ту сторону ручья пылалъ большой костеръ, бросавшій красный свѣтъ далеко въ лѣсъ. У огня сидѣла чорная фигура, казавшаяся на свѣтломъ фонѣ почти сверхъестественной величины. Мнѣ вдругъ пришли на умъ старыя исторіи про разбойниковъ въ Крогъ-вальдѣ, и одну минуту я былъ готовъ убѣжать. Но замѣтивъ у огня шалашъ изъ вѣтвей, еще двухъ человѣкъ, сидѣвшихъ близъ него, и нѣсколько топоровъ, воткнутыхъ въ пень подлѣ сваленной сосны, я понялъ, что это просто дровосѣки.

Старикъ говорилъ; это я заключилъ, видя, какъ двигались его губы. Въ рукѣ онъ держалъ короткую трубку и по временамъ подносилъ ее ко рту, чтобы сильными затяжками поддерживать въ ней огонь. Когда я приблизился, исторія кончилась или ее прервали, потому что старикъ, захвативъ трубкой горячаго пепла, усиленно попыхивалъ. Онъ внимательно слушалъ, что говорилъ четвертый, только что подошедшій человѣкъ, очевидно изъ той-же компаніи, потому что явился безъ шапки и на немъ была длинная, полосатая, исландская куртка. Это былъ большой, рыжій, невзрачный парень, чѣмъ-то испуганный; въ рукѣ онъ держалъ ведро воды.

Старикъ обернулся и огонь ударилъ ему въ лицо полнымъ свѣтомъ; онъ оказался человѣкомъ небольшаго роста, съ длиннымъ кривымъ носомъ. Голубая, съ красной лентой, остроконечная шляпа едва сдерживала его лохматые, сѣдые волосы. Короткая рингерикская фуфайка изъ темносѣрой байки, съ изношенной бархатной обшивкой, дѣлала еще замѣтнѣе сутуловатость его спины.

Новоприбывшій что-то разсказывалъ о медвѣдяхъ.

— И я этому повѣрю? сказалъ старикъ: чего ему тутъ соваться? Что ты слышалъ трескъ, это вѣрно; только это не медвѣдь, потому что въ чистомъ сосновомъ лѣсу ему нечего ломать и онъ не трещалъ бы. Мнѣ сдается, ты просто напросто врешь, Петръ! Правду говорятъ, сосновый лѣсъ и рыжіе волоса не растутъ на доброй землѣ, тихо прибавилъ онъ: — будь еще это въ Стигдалѣ — я и Кнутъ, мы недавно слышали тамъ медвѣдя — но здѣсь? нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, такъ близко къ огню онъ не подходитъ. Ты просто струсилъ!

— Чортъ меня возьми, коли я не слышалъ, какъ онъ трещалъ, пробираясь по сосновому лѣсу, любезный Торъ Лербергъ, обиженно возразилъ Петръ.

— Ну, такъ это была бѣлка, навѣрное, бѣлка, любезнѣйшій!

Тутъ я выступилъ впередъ и сказалъ, что, вѣроятно, это меня они слышали; затѣмъ разсказалъ, какъ я заблудился и какого набрался страха. Послѣ этого я спросилъ, гдѣ я, и не можетъ-ли одинъ изъ нихъ провести меня въ Штубдаль; наконецъ, сталъ жаловаться на голодъ и усталость. Мое появленіе немало удивило компанію, что выразилось не въ словахъ, а во вниманіи, съ которымъ они меня слушали. Старикъ, Торъ Лербергъ, въ особенности заинтересовался и, по привычкѣ громко выражать свои мысли, вставлялъ отрывочныя замѣчанія въ мой разсказъ:

— Нѣтъ, нѣтъ, не такъ — надо было перейти черезъ… да, черезъ мостъ; вотъ она, гдѣ дорога-то въ Штубдаль… онъ заблудился… молодъ еще — боится лѣса… а, это вальдшнепъ… это козодой; оно странно звучитъ, ежели кто еще не слышалъ… такъ, такъ, кайра отвратительно кричитъ, особенно когда дождь идетъ… ага, его почуялъ медвѣдь — мальчикъ пришелся бы ему по вкусу.

Я смѣло заявилъ: — будь свѣтло, будь я охотникъ, будь у меня заряженное ружье и умѣй я изъ него стрѣлять, — медвѣдь былъ бы убитъ наповалъ.

— Вотъ это такъ, ха, ха, ха! громко засмѣялся Торъ Лербергъ и другіе съ нимъ: — это такъ, онъ навѣрно былъ бы убитъ наповалъ!

— Но покуда, дѣло вотъ въ чемъ, продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — теперь вы близь Шторфлаатена; это самое большое озеро во всемъ лѣсу. Когда разсвѣтетъ, мы ужь какъ-нибудь отправимъ васъ дальше — у насъ есть лодка и, если перевести васъ на тотъ берегъ, будетъ недалеко до Штубдаля. Теперь-же надо отдохнуть и закусить… вотъ бѣда: у меня здѣсь только есть гороховый хлѣбъ съ прогоркшимъ саломъ, вы къ этому не привыкли; впрочемъ, голодъ не тетка… да, а не хотите-ли свѣжей рыбки? я и забылъ, что наловилъ сегодня чудесныхъ форелей — они тамъ, въ ручьѣ.

Я съ благодарностью принялъ предложеніе; онъ позвалъ младшаго парня и приказалъ ему выбрать самую вкусную форель и зажарить ее на угольяхъ.

Скоро я съ большимъ аппетитомъ принялся за ужинъ. Старикъ тѣмъ временемъ попросилъ одного изъ молодыхъ людей разсказать, что случилось съ его отцомъ на рубкѣ.

— Это можно разсказать въ двухъ словахъ, началъ плечистый парень съ здоровымъ, смѣлымъ лицомъ, не старше двадцати лѣтъ: — отецъ рубилъ лѣсъ въ Аскмаркѣ; вечеромъ онъ уходилъ въ хижину Хельги Мира, что стоитъ подъ горой, ближе къ селенью… ты, разумѣется, знаешь Хельгу, Торъ? Разъ отецъ слишкомъ долго проспалъ послѣ обѣда — ужь такой-то глубокій сонъ напалъ на него, — когда онъ проснулся, солнце уже сѣло за горы. А нужно было ему еще нарубить сажень — другую дровъ, и онъ продолжалъ работать. Сначала все шло ладно, и онъ такъ рубилъ, что щепки летѣли кругомъ. Становилось темнѣе и темнѣе. Отецъ собрался срубить еще одну молоденькую ель, но едва сдѣлалъ первый ударъ, — слетаетъ топоръ съ рукоятки. Долго искалъ онъ его и, наконецъ, нашелъ въ болотистой ямѣ. Вдругъ отцу показалось, словно кто зоветъ его по имени; не понимая, кто-бъ это могъ быть, онъ рѣшилъ, что ему просто послышалось. Началъ снова онъ рубить — опять слетаетъ топоръ. Поискавъ, нашелъ онъ его въ прежней ямѣ; но когда отецъ собрался подрубить дерево, — какъ разъ съ сѣверной стороны, изъ горъ, раздался явственный голосъ «Хальфоръ, Хальфоръ, рано ты являешься и поздно уходишь!»

«Когда, говоритъ, я это услышалъ, у меня подкосились ноги… Вытащивъ топоръ изъ ели, я какъ побѣгу, — бѣжалъ до самой хижины Хельги».

— Эту исторію мы слыхали, сказалъ Торъ Лербергъ. — А вотъ разскажи, какъ онъ попалъ на свадьбу въ коровникъ близь Килебака.

— Ага, знаю! дѣло было такъ, неутомимо продолжалъ разсказчикъ: — Въ 1815 году, незадолго до Пасхи, отецъ жилъ на Оппенской фермѣ. Снѣгъ тогда еще не сошелъ. Вздумалось разъ отцу пойти въ лѣсъ на Хеллингенскую гору, противъ Аадальской дороги, нарубить немного дровъ. Нашелъ онъ тамъ сухую сосну и принялся было рубить. Да едва только вонзилъ въ нее топоръ — весь лѣсъ, что онъ видѣлъ вокругъ, показался ему сухими соснами. Пока онъ стоялъ, протирая глаза и удивляясь, подъѣхалъ свадебный поѣздъ на одиннадцати лошадяхъ мышинаго цвѣта.

— «Что за люди, откуда и куда?» спросилъ отецъ.

— «Мы изъ Естхалла близь Ульснаббена, отвѣчалъ одинъ изъ поѣзжанъ: — ѣдемъ въ Фейенгофъ на свадебный пиръ; вотъ тотъ изъ насъ, что впереди — пасторъ; за нимъ поѣзжане; а я свекоръ. Ты можешь стать ко мнѣ на запятки. Отецъ сталъ. Ѣдутъ. Свекоръ и говоритъ моему отцу: «Не можешь ли ты сходить въ Фейенгофъ и всыпать двѣ мѣры картофелю вотъ въ эти мѣшки, пока мы вернемся домой?»

— «Могу», сказалъ отецъ, взялъ мѣшки и сталъ опять на запятки. Онъ хотѣлъ доѣхать только до мѣста, откуда ему сподручнѣе было идти. Вотъ проѣзжаютъ они мимо сѣвернаго Киллебакена, гдѣ стоитъ старый коровникъ; но того — какъ не бывало, а на его мѣстѣ стоитъ большое-пребольшое, славное зданіе. Изъ дверей вышло нѣсколько человѣкъ имъ на встрѣчу и стали всѣхъ угощать виномъ; поднесли и отцу. Но онъ сказалъ: «Спасибо, пить не стану; я въ рабочемъ платьѣ и вамъ не компанія».

Тогда свекоръ сказалъ: — «Отпустите старика! возьмите лошадь и отвезите его». Такъ и сдѣлали — посадили его въ сани, запряженныя лошадью мышинаго цвѣта, и одинъ изъ поѣзжанъ повезъ его. Доѣхавъ до маленькой долины, лежащей къ сѣверу отъ Оппенхагена — еще тамъ, знаете, холмъ наноснаго песку — отецъ замѣтилъ, что сидитъ на бочкѣ… глядь, — и она вдругъ исчезла. Только тогда отецъ пришелъ въ себя; сталъ искать свой топоръ и нашелъ его все еще торчащимъ въ сухой соснѣ. Онъ былъ такъ сбитъ съ толку, что вернувшись домой не зналъ, сколько дней пробылъ въ лѣсу; а въ дѣйствительности оставался тамъ лишь съ утра до вечера. Вотъ и все; и больше съ нимъ ничего не было.

— Да, здѣсь въ лѣсу бываютъ чудеса, подхватилъ Торъ Лербергъ: — и я могу кой что поразсказать:

«Лѣтъ десять или двѣнадцать тому назадъ былъ у меня угольный майданъ1 въ лѣсу близь Кампенхауга. Жилъ я тамъ и зимой, держалъ двухъ лошадей и возилъ уголь на Берумерскій желѣзодѣлательный заводъ. Разъ случилось мнѣ запоздать на заводъ, встрѣтивъ знакомыхъ изъ Рингерике. Поболтали мы промежъ себя, разумѣется выпили при этомъ, и я попалъ на свой майданъ только къ десяти часамъ вечера. Было ужасно темно. Зажегъ я огня, чтобы нагрузить уголь въ мѣшки. А нагрузиться надо было съ вечера — въ три часа утра приходилось снова отправляться на заводъ, чтобы вернуться домой засвѣтло. Когда огонь разгорѣлся сталъ я накладывать уголь въ мѣшки. Повернулся къ огню и хочу взять еще бремя угля; вдругъ прилетѣла цѣлая охапка снѣга и засыпала костеръ, такъ что онъ затрещалъ и погасъ. Я и думаю»:

— «Ахъ чортъ подери, должно быть лѣшій сердится, что я такъ поздно его тревожу!» высѣкъ огня и снова разжегъ костеръ. Гляжу, — лопата не желаетъ ссыпать уголь въ коробъ, — больше половины высыпалось назадъ. Съ грѣхомъ пополамъ окончилъ я нагрузку и хочу хорошенько завязать мѣшки, а надо вамъ сказать, я еще утромъ надѣлалъ свѣжихъ ивовыхъ вицъ, — и вдругъ, чортъ возьми, они стали рваться одна за другой, свѣжія вицы-то! Скрутилъ я новыхъ ивовыхъ прутьевъ и таки завязалъ угли. Потомъ задалъ лошадямъ корму на ночь, вползъ въ хижину и легъ спать. И ты думаешь, я проснулся въ три часа? — какъ бы не такъ! проснулся я не раньше солнечнаго восхода. Голова трещала, и во всемъ тѣлѣ были усталость и тягость. Закусилъ я немного и пошелъ покормить лошадей, но оба стойла оказались пустехоньки, а лошадки тю-тю! Тутъ ужь я разсердился и принялся отчаянно ругаться, — досталось и лѣшему, и его матушкѣ; а затѣмъ отправился по слѣду. Ночью выпалъ свѣжій снѣжокъ, и слѣдъ былъ какъ печатный: лошади не пошли ни на заводъ, ни въ долину, а направились къ сѣверу; рядомъ со слѣдами копытъ шли оттиски двухъ широкихъ короткихъ ступней. Я прошелъ за ними съ полъ мили по совершенно непроѣзженной мѣстности; потомъ слѣды раздѣлились — одна лошадь пошла на востокъ, а другая на западъ, и слѣды человѣческихъ ногъ исчезли. Я сначала отправился за одной и, пройдя около трехъ-четвертей мили, наконецъ, увидѣлъ ее — она стояла и ржала. Отвелъ ее къ хижинѣ, привязалъ и накормилъ, а потомъ пошелъ за другой, за Буланкой. Когда привелъ ее на майданъ, былъ уже полдень. Поберегъ я лошадей и не заставилъ ихъ тащиться въ тотъ же день на заводъ. Съ тѣхъ норъ далъ себѣ зарокъ не тревожить работой ночью лѣшаго. Однако, какъ не зарекайся, отъ напасти не уйдешь. На слѣдущій годъ, поздно осенью и въ самую худшую дождливую пору, случилось мнѣ быть въ Христіаніи. Было уже много позже полудня когда я выѣхалъ изъ города; хотѣлось попасть домой непремѣнно къ ночи, вотъ я и поѣхалъ, свернулъ съ Серкедальской дороги у Бокштада и направился прямо черезъ лѣсъ. Это, какъ вамъ хорошо извѣстно, самая короткая дорога къ Аасфьердингу».

«Дулъ рѣзкій и холодный вѣтеръ, и уже смеркалось, когда я въѣзжалъ въ лѣсъ. Миновавъ маленькій мостъ у Хеггели, увидѣлъ я человѣка, шедшаго прямо на меня. Онъ былъ небольшаго роста, но страшно толстъ — косая сажень въ плечахъ, съ кулачищами по полъ-пуда. Держа въ одной рукѣ кожаный мѣшокъ, онъ тихонько крался впередъ. Когда я приблизился, его глаза (величиной съ тарелку) засверкали, какъ уголья, а волосы и борода встали дыбомъ. Я испугался и принялся черезъ силу молиться; но едва дошелъ до словъ: «во имя Іисуса Христа, аминь!» — призракъ провалился сквозь землю. Бормоча псаломъ, я поѣхалъ дальше; вдругъ на склонѣ горы снова появляется этотъ негодяй и опять крадется ко мнѣ; его волосы, борода и глаза сыпали искры. Я тотчасъ зашепталъ Отче-Нашъ; когда дошелъ до прошенія — «и избави насъ отъ лукаваго», онъ снова исчезъ. Не проѣхалъ я и четверти мили — опять встрѣчаю жирнаго бездѣльника на одномъ мостикѣ. Тутъ ужь у него буквально сыпались молніи изъ глазъ, волосъ и бороды, и онъ трясъ мѣшокъ, откуда съ ужаснымъ трескомъ вылетали синіе, желтые и красные огненные языки. Я, наконецъ, разсердился. — Эй ты, проклятый оборотень, маршъ сейчасъ же въ адъ на вѣчную муку! закричалъ я, и онъ мгновенно исчезъ. Ѣду дальше, а мнѣ все кажется, что за мной кто-то гонится, и я ужасно боялся, какъ бы снова не встрѣтить мнѣ стараго оборотня.

«Въ Левли, куда я пріѣхалъ, жилъ одинъ мой знакомый, занимался онъ рубкой лѣса. Я постучался къ нему и просилъ позволенія остаться до разсвѣта. Что-жь вы думаете, меня пустили? Петръ отвѣтилъ, что я могу прекрасно ѣхать до разсвѣта, какъ всѣ люди, и потому нечего мнѣ тутъ ночевать. Какъ я ни упрашивалъ, ничего не могъ подѣлать. Должно быть, страшный старикъ побывалъ и здѣсь, отъучивъ Петра отворять дверь по ночамъ; пришлось ѣхать дальше. Чтобъ ободрить себя я началъ пѣть, такъ что эхо вторило съ горныхъ хребтовъ, и продолжалъ это до самаго Штубдаля, гдѣ добился ночлега, хотя ночь была наисходѣ».

Все это Торъ Лербергъ разсказывалъ медленно и выразительно, часто повторяя отдѣльныя слова и эпизоды, и прибавляя массу ненужныхъ поясненій для слушателей. Вообще, онъ прибѣгалъ къ подобнымъ поясненіямъ, акуратно послѣ каждаго усилія поддержать огонь въ своей потухающей трубкѣ; это такъ меня смѣшило, что его разсказы далеко не произвели на меня впечатлѣнія, какого можно было ожидать послѣ того, что я самъ пережилъ.

Во время разсказа стараго дровосѣка изъ шалаша появился еще человѣкъ, очевидно, спавшій тамъ. Онъ удивительно подходилъ къ моему представленію о лѣсовикѣ: маленькій, сухощавый, съ криво поставленной головой, красными глазами и носомъ вродѣ клюва попугая. Ротъ у него кривился, точно онъ все собирался плюнуть кому нибудь въ лицо. Физіономія его поминутно двигалась, сильно выдающаяся нижняя губа строила гримасы, и онъ кивалъ головой на одинъ бокъ, словно билъ тактъ къ разсказу Лерберга. Когда же онъ открылъ ротъ и заговорилъ, все сверхъестественное въ его фигурѣ исчезло — осталась простая каррикатура.

Онъ прищелкивалъ языкомъ, шепелявилъ и еще усерднѣе кивалъ головой. Въ его разсказѣ царили такая путаница всѣхъ понятій, такое смѣшеніе чиселъ, вѣсовъ и мѣръ, такія постоянныя оговорки, что для непривычнаго слушателя сначала было очень трудно его понять. Притомъ, онъ говорилъ мѣстнымъ нарѣчіемъ, чрезвычайно быстро, хотя и заикался.

— Ты, конечно, считаешь насъ дьявольски глупыми, если воображаешь, что мы не принимаемъ всего этого за вранье и бабьи сказки? началъ чудакъ.

— Разумѣется, я именно это и воображаю, усмѣхнулся Торъ Лербергъ.

— Не понимаю, какъ ты можешь увѣрять, что самъ что-то такое видѣлъ… вѣдь ты не глупый человѣкъ, хотя брешешь лучше моей вороной кобылы, продолжалъ мой лѣсовикъ.

Окружающіе засмѣялись, но Торъ, повидимому, отлично знакомый съ его странностями, спокойно навелъ разсказчика на иную тему, спросивъ: — А кстати, жива-ли еще та славная кобылка, которую ты получилъ за женой въ приданое?

— Что вздоръ спрашиваешь, чортъ тебя-бы побралъ, развѣ беззубый конь можетъ жить? Давно ужь палъ отъ старости. А славный конекъ былъ.

— Еще бы! замѣтилъ Лербергъ при общемъ смѣхѣ: — Не на ней ли ты ѣздилъ въ Бранэсъ, на Берюмерскій заводъ за большой печной плитой? Разскажи-ка намъ объ этомъ.

— Что-жь, разскажу, сказалъ чудакъ, захватилъ горячаго пепла только что набитой трубкой, и началъ:

— Когда я женился у меня была славная лошадка, и я вздумалъ съѣздить на ней въ Бранэсъ. А я обѣщалъ моей женѣ новое платье подарить. Ты знаешь, Торъ, мою жену, она отличная баба, а какая мастерица хлѣбы печь! Она перепекла весь овесъ, что изъ Бранэса привезъ; пекла по 15, по 16 и по 20 хлѣбовъ, ежедневно, напекла до семи вороховъ; когда-же стали считать, пришлось на недѣлю сотенъ пять. За такое умѣнье печь хлѣбы, я обѣщалъ ей купить платье, еще когда начиналъ къ ней свататься. Итакъ, я купилъ матеріи на платье да еще всякой всячины, такъ что навьючилъ на кобылку девяносто фунтовъ груза, а потомъ поѣхалъ на Бэрюмерскій заводъ и купилъ плиту, мѣрой въ пять четвертей по краю, и въ толщину столько же, сколько въ ширину, какъ оно и полагается плитѣ. Оттуда поѣхалъ дальше черезъ всѣ Йонсрудерскіе холмы, кобылка знай бѣжитъ да бѣжитъ себѣ. И вотъ, пріѣхалъ я къ Ола въ Галенъ; это такой удивительно хорошій человѣкъ, а жена его еще лучше. Я сталъ привязывать коня къ возу, какъ оно и слѣдуетъ путнику. Вышелъ Ола: «Не дѣлай этого! А ты возьми его лошадь въ стойло!» говоритъ онъ работнику. Вошелъ я въ кухню, подошелъ къ очагу и сталъ грѣться, такъ какъ и слѣдуетъ путнику.

— «Нѣтъ, пойдемъ въ комнату», говоритъ мнѣ Ола. И вотъ, вошелъ я въ комнату и сѣлъ къ печкѣ. Тутъ является его жена съ тарелкой: на каждой сторонѣ тарелки лежитъ по толстому буттерброду, а посрединѣ стоитъ стаканъ водки. Я выпилъ водку и съѣлъ одинъ буттербродъ.

— «Кушай и другой», говоритъ хозяйка.

А Ола говоритъ ей: «принеси намъ выпить чего-нибудь горяченькаго!»

Жена тотчасъ принесла чаю съ водкой, такого крѣпкаго, что мнѣ ударило въ голову. Собрался ѣхать дальше. — «Нѣтъ говоритъ Ола: оставайся обѣдать». Я остался и, надо вамъ признаться, все думалъ, что такое будетъ за обѣдомъ. Вдругъ хозяйка вноситъ поросенка, зажареннаго такъ-таки со шкурой и щетиной. Потомъ принесла двѣ большія бутылки водки, поставила ихъ на столъ и сѣла прямо противъ меня, а не противъ мужа, какъ, натурально, слѣдуетъ женѣ. И начала она кромсать и рѣзать; вдругъ ножъ выскользнулъ у ней изъ руки и одинъ кусокъ упалъ на полъ.

— «Возьми себѣ, Ола», говоритъ жена.

— «Позвольте, я возьму», говорю я, какъ оно и слѣдовало гостю.

Съѣли мы жаркое и все прочее, а потомъ принялись попивать водочку да водочку. Ола стало нехорошо, а я — все ничего; и покуда ему было нехорошо, я ѣлъ да ѣлъ. Я все держался, хоть мнѣ и не совсѣмъ было хорошо, а Ола и ѣсть-то ужь не могъ. Такъ-то поѣвъ, какъ слѣдуетъ, поблагодарилъ хазяевъ и поѣхалъ я съ тяжелой поклажей изъ Галена прямо въ Скарудъ, и еще дальше черезъ скарудерскій холмъ, а кобылка моя бѣжитъ да бѣжитъ.