Глухарь Холейа

В первых числах мая поднимались мы от Тиристранда по лесистому склону, пробираясь на гору Скьерсье, где предполагали на следующее утро поохотиться на глухарей; эта местность особенно славилась изобилием дичи.

Нас было четверо: мой друг капитан, я сам, старый охотник из Зогнедля — Пётр Сандакер, и молодой парень, ведший два смычка гончих1. После глухариной охоты мы намеревались погонять зайцев. В долинах цвела весна, но в ущельях и в впадинах гор ещё лежал снег. Вечер был тёпел и птицы распевали свои весенние песенки. Закатывающееся солнце бросало последние золотые лучи на открывающуюся перед нами местность, когда мы, наконец, добрались до Скьерсье. Здесь мы решили заметить места, где глухари расположатся на ночь, а затем идти ночевать в Аск-Альп. Когда мы взобрались на гору и стали разбирать глухариные следы, солнце склонилось уже к западу и ярко осветило своими золотистыми лучами всю местность. Невесёлая картина лежала перед нами: до самого горизонта тянулись мрачные горы и леса, чередовавшиеся с громадными болотами и горными озёрами, покрытыми льдом.

Вскоре после заката солнца послышался тяжёлый полёт птицы, потом ещё и ещё.

— Это всё молодые, — сказал капитан, прислушиваясь, как они молча садились на землю неподалёку от нас. Но вот прилетел, судя по шумному полёту, старый глухарь, грозно опустился на землю и стал чистить клюв.

— Ого, вот этот не прошлогоднего выводка, — сказал Пётр Сандакер. — Это токовик, а, может, и сам старый запевало.

Между тем тетерева продолжали слетаться и перед каждым, вновь прибывшим, токовик чистил свой нос о землю. На этот призыв только последний из прилетевших отвечал ему тем же.

— Это чужой, — шепнул мне Пётр. — Он, видимо, не знает ещё «старика», иначе он держал бы себя учтивее. Завтра старый глухарь задаст ему хорошую трёпку, какую он раз задал на моих глазах одному невеже, тоже осмелившемуся чистить нос на току перед ним, перед запевалом-то.

При этом открытое лицо охотника съёжилось в бесчисленные складки и лукаво-многозначительная улыбка давала знать, что он вспоминал о давно прошедших временах.

— О каком это «старике» ты говоришь? — спросил я, вспомнив, что капитан дорогой рекомендовал мне Петра Сандакера, как известного рассказчика и знатока заколдованных зайцев и птиц, злых духов и прочей чертовщины. Особенно хорошо Пётр рассказывал о восемнадцати медведях, убитых им; но он охотно умалчивал по крайней мере о стольких же, по которым он дал маху, как говорили злые языки.

— Это вам сейчас расскажу, — поспешно сказал капитан, боясь, как бы я не возбудил недоверия Петра моим преждевременным вопросом. — Тут есть один старый глухарь, слывущий заколдованным. Он известен между здешними охотниками под прозванием «Козла», потому что он не токует спокойно на суку дерева, а носится между вершинами сосен и блеет, как козёл; только налетавшись, он садится токовать, да и то поминутно перелетает с дерева на дерево. Невозможно подобраться к нему на выстрел. Если кому и удастся, наконец, подойти, всё-таки ничего не выйдет — он неуязвим. Пётр — старый воробей, он пробовал стрелять по нему и солью, и серебром — ничего, только перья летят, а старику и горя мало — на другой же день токует по-прежнему.

— В него стрелять всё равно, что в утёс, — сказал Пётр тоном полнейшего убеждения. — Раз я подстерёг его близ Скауга. Он восседал среди целого стада тетёрок, в кустах слышались ещё вновь прибывавшие, садившиеся подле него. Старый глухарь сидел важно, словно граф какой, потом распустил хвост колесом и пошёл фертом с опущенными крыльями, подпрыгивая чуть не на аршин. Мне и в голову тогда не пришло, что это сам «старик», вся эта комедия меня сильно заинтересовала, и я ждал, что дальше будет. Вдруг, откуда ни возьмись другой тетерев — и пошла потеха. У старика поднялся хвост, ощетинились перья на шее, и он неистово стал точить клюв о землю, но прилетевший был тоже молодец — и тоже стал точить клюв. Затем они бросились друг на друга и затеяли такую битву, что гул пошёл по́ лесу. Они лупили друг друга клювами, крыльями, царапались, наскакивали друг на друга, пока старый глухарь не умудрился схватить своего врага за хохол. Тут он подмял его под себя и стал так терзать, что мне сделалось жаль бедняги — я выстрелил и убил его, но разъярённый глухарь продолжал рвать и мёртвого. «Постой-же, — подумал я. — Если ты такой крепкоголовый, так я же тебя угощу!» Зарядил снова ружьё и только что приложился,— он встрепенулся и улетел. А ведь был он от меня не дальше десяти шагов!

В другой раз я был вот здесь, где мы теперь, и точно так же, как и сегодня, слышал, что «старик» опустился на большую сосну. В полночь, когда лес ещё спал, пошёл я туда. На этот раз «старик» токовал основательно, так что сосна тряслась, и не слетал прочь. Когда он в четвёртый раз принялся токовать, я подобрался к нему на выстрел — он сидел на нижней ветке вплотную около ствола. «На этот раз я с тобой слажу», — подумал я, потому что я поверх пули положил разрезанную на двое монету в два шиллинга. И что же вы думали? Выстрел грянул, а он преспокойно улетел, хоть и посыпались из него перья. Верьте мне, — этот глухарь неуязвим.

— А вот мы завтра посмотрим это, благо знаем, где он сидит, — лукаво сказал капитан.

— Очень нужно, точно других птиц нет! — сердито отвечал Пётр. — Если, чего Боже упаси, капитану будет угодно охотиться за ним, мне что ж. Но я сам не истратил бы на него ни порошинки. Да, я повторяю, — простодушно продолжал он, — никто ещё не слыхал такого токования. И что это за птица! Он по крайней мере в полтора раза больше обыкновенного глухаря.

— Пожалуй, ты и прав, эта старая бестия не стоит заряда, — промолвил капитан. — Его мясо наверно так же жёстко и горько, как тот сосновый сук, на котором он сидит. Но я всё-таки желал бы застрелить его, чтоб положить конец его плутовским штукам. Я много раз пытался, но никогда не мог подкрасться к нему. Впрочем, мне случалось стрелять по нему, но так далеко, что я и не надеялся попасть. Два раза стрелять по глухарю на слишком большом расстоянии — это непростительная ошибка, как вам хорошо известно, — обратился он ко мне. — Но я не мог поступить иначе, потому что этот подлец Сара-Андерс подбирался к птице в одно время со мной. Что же до того, что старый глухарь необыкновенная птица, с этим я вполне согласен и не стану спорить с Петром. Но тетерев — тетеревом, а вот когда мы придём на ночлег, расскажу, какую историю проделал со мной один заколдованный заяц, он был почище этого старого глухаря, — и капитан незаметно подмигнул мне, давая понять, что хочет вызвать Петра Сандакера на рассказы.

Мы скоро достигли уединённой пастушьей хижины, приготовленной для нашего приёма парнем, ушедшим с собаками вперёд. На очаге весело пылал огонь. Сняв ружьё и ягдташи и превосходно поужинав, мы расположились у огонька. Капитан скорчил серьёзную мину и принялся нам рассказывать обещанную историю про заколдованного зайца.

— Когда я был ещё лейтенантом и стоял летом со своими солдатами в Тоте, — начал он тоном настоящего рассказчика, — мы занимались ученьем, но со мною были гончие для охоты.

— Много тут зайцев? — спросил я раз тамошнего охотника.

— Зайцев-то не мало, да вот один бедовый завёлся тут у нас. Ни одна собака не может нагнать его, ни одна пуля не берёт. Заколдованный.

При этом охотник кивнул мне значительно головой.

— Ну вот ещё вздор какой, — сказал я ему. — Не могут его настигнуть собаки — значит, плохо бегают. Вот погодите, я пущу своих быстроногих, так не уйдёт ваш заколдованный заяц от нас. — Говоря это, я потирал себе руки, предвкушая всю радость подобной победы.

— Поживём — увидим, — сказал с многозначительным видом охотник. — Не так то легко это сделать, как вам кажется».

Пошёл я в тот же вечер в Зукерштадерт, где видали этого заколдованного зайца, и только спустил я собак, как заяц уж тут как тут. Погнались мои быстроногие, да заяц-то бежит не так, как обыкновенно бегают зайцы, — добежит до куста и спрячется. Лишь только собаки к нему, а он опять уж на ногах и скачет напропалую. Пробежал он на выстрел от меня, я выстрелил — мимо! Дал другой выстрел по нему — опять промах! Вижу, вот он в ельник забился, выстрелил, опять не попал, подхожу поглядеть, а там вовсе не заяц, а какая то тряпица качается. Так и не убил я зайца. На следующий день пошёл я снова за ним гоняться, всё то-же, — никак не удалось его убить.

Когда уж много потратил попусту пороху, приходит опять ко мне охотник и спрашивает:

— А что, убили зайца, лейтенант?

Я рассказал ему, всё как было.

— Не вы первый, не вы последний гоняетесь за ним понапрасну, — сказал он мне покойно. — Вот постойте, почищу вам ружьё, — прибавил он таинственно, — но вряд ли и это поможет делу, ему всё нипочём.

— Что же это за мудрёный заяц?! — воскликнул я с досадой. — Неужто его ни пуля, ни порох не берут?

— Может быть, и вправду ничего его не берёт, — сказал охотник в раздумье, — может быть, он оборотень какой. Послушайтесь моего совета, возьмите змею, живую змею — я вам, пожалуй, сам притащу её — забейте её в дуло ружья и тогда стреляйте в этого оборотня. Вот тогда мы увидим, как на него подействует пуля и порох.

Я так и сделал. Забил в дуло ружья живую змею — притащил мне её тот же охотник. Сколько труда было её в дуло ружья загнать! Ну, наконец, впихнул, выстрелил в стену и что ж! На стене осталось только одно мокрое пятно.

Вот, очистив змеёй ружьё своё, пошёл я снова в Зукерштадерт. Это было утром, на рассвете. Только что спустил я собак, а заяц уж тут как тут. Погналась за ним свора с лаем и визгом, а он по обыкновению обежал кругом и ко мне. Я — бац! в него из ружья и убил наповал. Был это большой матёрый заяц, весь в царапинах и ранах, у него и уха одного не доставало, — одна половинка только болталась.

— Я тоже слыхал про таких зайцев, — сказал Пётр Сандакер, слушавший рассказ капитана с величайшим вниманием. — Один такой заяц жил здесь в Холейа, в окрестностях Грандбу. Много охотников старалось застрелить его, и всё напрасно; наконец, этот заяц наскочил на проклятого Сара-Андерса, который убил его наповал. Не даром хвалят Сара-Андерса! Кстати, это его следы мы видели сегодня. Он большой негодяй, и частенько можно встретить следы его лыж, потому что он никогда не может подождать, как все люди, когда птица начнёт порядочно токовать.

— Что верно, то верно, — заметил капитан, покручивая усы. — Эта шельма не первый раз шляется в чужих владениях. Да, скажи мне, не он ли убил волшебного зайца около Христиании, помнишь, ты мне рассказывал про него?

— О, нет, того убил тамошний охотник Брандте-Ларс. Ведь вы тоже из Христиании, — неожиданно обратился он ко мне, — и наверно его знаете?

— Нет, не знаю.

— Э, как же так? Да не вспомните ли: он живёт в маленьком домике, у горы. Я встретил его раз в Халланде, где охотился с несколькими господами из города. Он немного глуповат, но стрелок замечательный: почти никогда не даёт промаха по зайцам, а птиц бьёт влёт, как наш капитан.

А с волшебным зайцем у него вышла вот какая история, как он сам мне рассказывал:

«Когда я ещё служил в охотниках у старого Симензена, понадобилась мне раз свежая дичь. Вот в прелестнейшее утро, отправился я на Линдерудскую возвышенность с тремя собаками. Все они были отличные собаки, но одна из них, Рапп, славилась тем, что нечистая сила не имела над ней никакой власти, потому что она была рыжая. Рапп тотчас напал на свежий заячий след и с лаем понёсся по нему с таким яростным криком, что гул пошёл по ущельям. Я притаился около кучи дров, сваленных для обжигания угля. Вот, вижу, идёт на меня заяц — я выстрелил и промахнулся. Выгнали ещё раз на меня собаки того же зайца — опять промах! Выгнали его же в третий раз — что за чудеса, опять мимо! Я успел только заметить, что у зайца чёрная спина и его гонит один только Рапп, другие же собаки следуют за Раппом молча. «Эге, — подумал я, — да ведь заяц-то не простой!» Зарядил ружьё снова, особенным манером и стал ждать.»

— Каким же это особенным манером? — переспросил капитан.

— Э, об этом сам тогда спрашивал Брандте-Ларса, но он долго не хотел открыть мне свой секрет и согласился передать мне его только за фунт табаку. Дело, видите ли, в чём: нужно положить под хвостовой винт2 кусочек омеловой коры, а потом зарядить ружьё и сверх дроби положит три кусочка серебряной монеты, но непременно старой, полученной в наследство и побывавшей на войне; затем надо положить три обрезка ногтя с мизинца левой руки и три ячменных зерна или, в крайности, просто три кусочка хлеба. От такого заряда никто не уйдёт, будь это хоть сам чёрт собственной персоной! Так слушайте, что с Ларсом-то дальше было. Гонит, значит, Рапп на него зайца в четвёртый раз. Ларс спокойно выстрелил и убил... кого бы вы думали? — маленькую старую чёрную собачонку! «Поднял я её, — говорил он, — подвесил за ноги на палку и пошёл себе, а кровь из собачонки так и льётся ручьём, так и льётся, словно не собака то была, а целая корова. А собаки кровь ту так и лакают, так и лакают, всю гору так и залило ею. А тут новая со мной неудача, сколько ни ходил, всё не мог выбраться на дорогу и постоянно возвращался к берёзе, около которой убил собачонку, а местность та была мне знакома, как моя собственная комната. Понятно — уж если место заколдовано, так ты, как ни бейся, с него не сойдёшь. Что делать? И порешил я предоставить собакам самим отыскивать дорогу, а сам пошёл за ними следом. Прохожу мимо одной скалы, а там стоит под берёзовым кустом старая старушонка в чёрной юбке, кожаной куртке, платок на голове, стоит — на костыль опирается. Словом, так с виду как все наши поселянки.

«Экий ты, Ларс! — говорит она мне: — сколько ты перебил моих зайцев, а я всё тебе прощала, — зачем же ты убил моего любимца? Если бы не твой рыжий Рапп, не видать бы тебе его, как своих ушей».

Я ничего не ответил, но пересёк Меррерское болото и вышел к Бамзебрату. Тут я опять спустил собак. Рапп скоро подал голос и погнал один прямо назад к Линдеруду, так что я, признаться, малость струсил. Но вот, слышу, залились все трое. Ну, слава Богу, настоящий заяц! Сделав огромный круг, зверь вышел прямо на меня, и я свалил огромного зайчищу. Одни уши его были с целого козла величиною, тут опять погнали собаки, заливаясь лаем, вверх к Линдеруд-Альпу и выгнали опять на меня зайца, я и того убил. «Довольно с меня на сегодня двоих», — сказал я сам себе, вернулся домой и повесил дичь в погребе Симензена. Так, ведь, поверите ли, целых три дня капала кровь из чёрной собаки, и погреб почти до половины налился кровью!»

— Ты как-то говорил, что и здесь в Холейа жил заколдованный заяц, — начал капитан после минутного молчания, видимо желая выманить у Петра ещё какую нибудь историю. — Также ходят слухи, что здешние горы изобилуют золотом и серебром. Не дурно бы нам с тобой захватить малую толику этой дряни; как ты полагаешь, Пётр Сандакер?

— Не вам бы это говорить, капитан, — возразил, покачав головой, Пётр. — У вас денег и так много, чересчур много. Вот, какой-нибудь бедняга, тот мог бы на это польститься, да не так-то легко добыть эти деньги.

— Всё-таки удивляюсь, как ты ни разу этого не попробовал,— продолжал подзадоривать капитан.

— Ну, я не охотник ползать по горам и рыться в них, как делывал по всей Холейа старый Иоган Хауг.

— Я слышал, — сказал капитан таинственно, — что можно добыть серебро, и золото более лёгким способом: стоит только добиться любви какой-нибудь горной колдуньи. А ведь, по совести говоря, ты был в молодости молодец, хоть куда, и уж наверно маху не дал бы; так ведь, Пётр Сандакер?

— Ха, ха, ха! — засмеялся Пётр, видимо польщённый шуткой капитана. — Нет, мне никогда ничего подобного в голову не приходило, потому что я никогда не видал ни духов, ни горных колдуний.

— Но ведь в старину здесь, в Холейа, жила горная колдунья? — допрашивал Петра капитан.

— Всё это одни старые сказки, я сам слыхал про это, да не очень-то верю, — отвечал Пётр.

— Но во всяком случае, они тебе хорошо известны, как здешнему старожилу. Расскажи-ка что-нибудь, вот мой друг — горожанин и ничего подобного в жизни не слыхивал.

— В самом деле? Ладно, рассказать я могу, хотя сам ничему не верю, — начал Пётр. — К югу от Халей-Спира (Холейа называется местность между Тиристрандом и Зогнедалем — любезно пояснил он мне) подымаются две горные вершины: Сторе-Кнут и Фезле-Кнутъ; вы могли бы разглядеть их отсюда.

В старые годы производили рудокопы там во многих местах свои разводки. Там столько серебра и разных сокровищ, что и конца им нет, но добыть что-либо страшно трудно: их ревниво стережёт горная колдунья. Всё это принадлежит ей и стережёт она это богатство, точно дракон какой. Она невообразимо богата, даже богаче Короля Консберга3, потому что когда в Консберге однажды добыли огромное количество серебра, король Консберга явился лично в шахту и сказал: «Скоро вы меня совсем разорите, если будете добывать каждый раз столько же, сколько добыли сегодня, — вы все мои сокровища из земли добудете. Убирайтесь лучше к моей сестре Гури-Кнуте в Холейа, она в десять раз богаче меня».

— И так Гури-Кнута приходится сестрой Эгебергскому королю, — заметил я.

— А это что за король? Должно быть, из Христиании? — спросил Пётр.

Я рассказать ему сагу про Эгенберскаго короля, как он хотел в 1814 году переселиться в Консберг, к своему брату, потому что не мог больше выносить шума и взрывов в своём руднике.

— Так-так, видно, он точно брат Гури-Кнуты,— простодушно согласился Пётр. — Я тоже слыхал про одного горного короля, переселившегося, чтобы избавиться от шума и порохострельной работы; но этот был из наших стран. Не знаю хорошенько, мужем-ли, братом-ли он приходится Гури-Кнуте; знаю только, что он был страшный богач, так как он был одним из хозяев горных сокровищ Холейа. Уж это-то верно. Дело, видите ли, было как:

Когда только-что начали открывать рудники в горах Скауга, жила женщина, по имени Раннау. Жила она близ ручья Лангесье, что протекает через Тиристранд и Зогнедаль. Раз утром, в июле, Реннау полоскала бельё в ручье, глядь, а на дне масса серебра: тарелки, блюда, ложки, вообще, полный кухонный и столовый прибор, сверкавший и искрившийся на солнце под прозрачной водой. Реннау совсем одурела от радости, увидав столько драгоценностей; она вскочила на ноги и пустилась бежать домой. Видите-ли, жадность её одолела, ей захотелось притащить кадку, чтобы забрать всё виденное серебро.

Прибегает она назад к ручью, смотрит — всё исчезло, только вода, журча, бежит по камням, а серебра в ней нет и на шиллинг.

Скоро после того открыли медные копи в Скауге. Пошла там такая стукотня, взрывы и грохот, что минуты спокойной не было.

Поздно вечером возвращалась однажды Реннау с ручья и повстречала видного мужчину, ехавшего на высоком чёрном коне. Впереди тянулся караван телег, нагруженных домашним скарбом и шли стада овец и другого скота. «Добрый вечер, Реннау! — сказал ехавший, — вот я и уезжаю». «Вижу, вижу, батюшка, — отвечала она. — А позволь спросить, из-за чего бы это?» «Э, рудокопы подняли такой шум, что у меня голова трещит. Больше не могу терпеть и уезжаю к моему брату в Тин — в Телемарк. — Скажи-ка мне, Реннау, что это ты вздумала отнять у меня всё моё столовое серебро, неужели тебе мало показалось взять из него сколько ты могла унести в подоле? А я бы охотно уступил тебе часть своего серебра».

С тех пор никто ничего подобного не видал в здешних горах. Переселились ли духи, зарылись ли вглубь гор — кто их знает! Этого знать и нам невозможно! А верней, духи не являются больше оттого, что у народа пропала вера в них.

— Ты высказал истину, более глубокую, чем сам предполагал, милейший Пётр Сандакер, — воскликнул капитан, — именно это и говорят люди, помудрее нас с тобой.

Долго за полночь рассказывал Пётр поверья, сказки и охотничьи предания. Порой и капитан вставлял свой рассказец, обыкновенно поддразнивая Петра насчёт его промахов по медведям; Пётр всякий раз плутовски улыбался и, почёсывая за ухом, ворчал:

— Вот камешек в твой огород, Пётр Сандакер, заруби это себе на носу.

Около полуночи мы, наконец, улеглись на лавках у огня и скоро заснули крепким сном.

Задолго до рассвета Пётр разбудил нас, торопя выходом на охоту. Было холодновато, ночью сильно морозило, и снег скрипел под ногами; но небо имело совершенно весенний вид, оно было ясно, по его тёмной синеве медленно плыли с юга белые облачка. Закатывающийся месяц озарял своим мягким светом вершины деревьев и далёкие горные хребты; лес же был погружён в таинственный сумрак. Но вот запел реполов, нарушая своим мелодическом голосом суровую тишину леса.

— Слышите первую лесную певунью? — сказал Пётр. — Нужно поторопиться — скоро лес оживёт.

— Времени у нас ещё довольно, — возразил капитан. — Глухари лучше всего токуют в леску, что лежит между нами и Лэндальским болотом; но я боюсь, что сегодня слишком холодно для токования.

— К утру потеплеет, ветер тянет с юга, — уверенно отвечал Пётр. — Послушайте, как бойко кричит вальдшнеп — он предвещает хорошую погоду. А вот и бекас заблеял! Охота будет удачная, — прибавил он с полным убеждением.

Мы тихо подвигались, прислушиваясь к характерному крику вальдшнепа, похожему на несколько раз повторяемое кваканье лягушки, за которым следует громкий, звенящий свист, вроде крика трясогузки. Слабые лучи заходящего месяца позволяли нам различать силуэты этих благородных птиц, носившихся над вершинами деревьев. Странный крик бекаса, похожий на блеяние, раздавался то около нас, то удалялся, то слышался справа, то слева, то над самыми нашими ушами, но не было никакой возможности разглядеть птицу. По временам страшный крик выпи прерывал все остальные звуки, словно все птицы в ужасе умолкали на время. По вот послышалась звенящая трель жаворонка и, вместе с первыми лучами зари, разогнала ночь и её страхи.

— Это звенит тетеревинный колокольчик, — сказал капитан. — Шведы называют так весёлого жаворонка, потому что сейчас же за ним начинает петь глухарь, не сходя с того сука, на котором ночевал. Вздохнём немного. Мы теперь недалеко от дичи, виденной нами вчера, и легко можем спугнуть её.

Мы остановились и стали прислушиваться. Через несколько минут недалеко от нас затоковал глухарь. Тогда мы расстались: капитан с парнем пошли к северу, а я и Пётр Сандакер стали подкрадываться к токующей птице, старательно избегая ступать по валежнику и снегу, чтобы не хрустело ничто под ногами, а то тетерева услышат. Мы осторожно подвигались, замирая на месте, лишь только смолкал глухарь, и быстро прыгая на несколько шагов вперёд, когда он снова начинал петь.

Мы уже подобрались шагов на сорок к тому дереву, где он сидел, как вдруг шумно пролетел наш знакомый старик и молча опустился на ветви. Скоро мы услышали стук клювов и хлопанье крыльев и, пока глухари дрались, мы успели ещё подвинуться. Старый глухарь скоро обратил противника в постыдное бегство, и на минуту воцарилась тишина. Но вот заклохтала тетёрка, и глухарь принялся токовать. Мы сделали ещё несколько шагов, но вдруг он взмахнул крыльями и перелетел на другое дерево, где снова принялся за прежнюю музыку.

— Это я знал заранее, — с досадой сказал Пётр. — За ним гоняться то же, что за облаками. Свернём лучше к северу, там больше птицы, и не все такие проклятые оборотни, как этот.

— Не знаешь ли, где он токует на восходе солнца? — спросил я.

— Разумеется, знаю: на сосне, что стоит на холме в Хиттетьярнском болоте; но там невозможно подкрасться к нему, благодаря дурацкой высоте сосны.

— Попытка — не пытка, — отвечал я. — А теперь пойдём, как ты советуешь, к северу.

Несколько времени мы проплутали напрасно, нигде не слыша токования. До нас долетел издалека звук двух выстрелов; мы решили, что это, верно, капитан стрелял. Потом мы отправились к знаменитой сосне на болоте, к великой досаде Петра, ворчавшего себе под нос:

— Чистая трата пороха! Вот капитан — тот бедовый для глухарей... у него наверно есть уже штучка, а то и пара... а, впрочем, уж не Сара ли Андерс это? Нет, у того дрянь ружьишко... опять же, не похоже на выстрел капитанского ружья...

— Утешься, дружище, — сказал я ему. — Мне сдаётся, что мы убьём сегодня лучшую птицу всего тока.

— Искусник же вы тогда будете, — возразил Пётр, — да едва-ли только вам это удастся, старик хитёр и неуязвим, поверьте, говорю вам по чести.

Когда мы добрались через замёрзшее болото до холма, я вывинтил дробь из ружья и перезарядил его патроном из проволочной сетки, приняв во внимание дальность расстояния, с которого придётся стрелять, если глухарь сядет, как мы думали, на вершину сосны.

— Воображаю, как это поможет! — презрительно сказал Пётр.

— А вот увидишь! — сухо отвечал я.

Возвышенность, на которой мы находились, была посреди большого болота и выдавалась, словно остров какой. На верхушке её высилась громадная сосна. На восток от нас находилось другое дерево. Верхушка его была сломана бурей и длинные ветки, похожие на громадные руки великана, подымались к ясному серебристому утреннему небу. Восходящее солнце золотило вершины гор и роняло луч за лучом в тень густых сосен. Но Скиерс-Ерерское болото, лежавшее южнее, с его голубоватым лесом было ещё совсем темно. Вальдшнепы, бекасы и все ночные птицы убрались на покой. Лес оживился весёлым пением проснувшихся дневных птиц. Дятел начал постукивать, по-своему хозяйничая на ели; зяблики и корольки распевали свои песенки. Глухари громко пели. Певчие дрозды выкрикивали во всё горло то свои разнообразные смешные штучки, то издавали нежные ласкающие звуки. По ту сторону болота токовал глухарь.

Мы притаились в можжевёловом кустарнике и долго ждали нашего старика, прислушиваясь к голосам пробуждающегося леса. Наконец, когда солнце озолотило верхушку сосны, тяжело прилетел глухарь, но сел не на неё, а на соседнее дерево, со сломанной верхушкой. Он был действительно великолепен, сверкая на солнце своей зелёной грудью с золотистым отливом. Вот прилетела и тетёрка и опустилась на сосну как раз над нашими головами. Глухарь тотчас же ощетинил перья на шее, опустил крылья до ног, сделал вдоль ветки несколько важных шагов, волнообразно двигая шеей, и начал токовать, распустив хвост колесом. Я ждал, положив палец на курок и напряжённо карауля решительный момент, когда он расправит крылья для полёта и таким образом представит более крупную цель для стрельбы с такого большого расстояния. Казалось, токованию его не будет конца, но вдруг у меня под ногой хрустнула ветка. Тетёрка испустила громкий тревожный крик, но старик так разгорячился , что не обратил внимания на предостережение; тогда верная подруга подлетела к нему и стала толкать его с ветки. Старик встрепенулся и готов был улететь, но моё ружьё грянуло, и могучая птица покатилась вниз головой в болото.

Я легко овладел им — он только раз взмахнул крыльями и его не стало. Подбежал Пётр, схватил глухаря и по лицу старого охотника прошла удивлённая, недоумевающая улыбка.

— Никогда бы не поверил, — сказал он, — уверяй меня хоть сам капитан! Но ведь вот же — вот он, старик-то! Я узнаю его; да и тяжёл же он!

Действительно, он весил около тридцати фунтов.

— Ну, и рад будет капитан, — добавил он весело. — Это выстрел! Го, го, сюда! — закричал он так, что эхо раскатилось по горам.

Вскоре показались капитан с парнем, каждый из них нёс по глухарю. Пётр с торжеством поднял нашу добычу и ещё издали крикнул:

— Старик, а каково, капитан!

— Что ты врёшь, дурак! — крикнул тот, торопливо подходя. — Старик! — воскликнул он удивительно, разглядев глухаря, — он самый и есть!

— Чисто сработано и стоит выпить за здоровье победителя, — заметил Пётр Сандакер.

— Виват! — вскричал капитан, осушая серебряную чарку и угощая нас из фляги.

— Ну, не говорил ли я, что капитан будет рад! — ухмылялся Пётр, потягивая вино.

Рассказав друг другу свои приключения, мы спустили собак. Скоро они напали на след и горячо залились.

Примечания