Глухарь Холейа

Въ первыхъ числахъ мая поднимались мы отъ Тиристранда по лѣсистому склону, пробираясь на гору Скьерсье, гдѣ предполагали на слѣдующее утро поохотиться на глухарей; эта мѣстность особенно славилась изобиліемъ дичи.

Насъ было четверо: мой другъ капитанъ, я самъ, старый охотникъ изъ Зогнедля — Петръ Сандакеръ, и молодой парень, ведшій два смычка гончихъ1. Послѣ глухариной охоты мы намѣревались погонять зайцевъ. Въ долинахъ цвѣла весна, но въ ущельяхъ и въ впадинахъ горъ еще лежалъ снѣгъ. Вечеръ былъ тепелъ и птицы распѣвали свои весеннія пѣсенки. Закатывающееся солнце бросало послѣдніе золотые лучи на открывающуюся передъ нами мѣстность, когда мы, наконецъ, добрались до Скьерсье. Здѣсь мы рѣшили замѣтить мѣста, гдѣ глухари расположатся на ночь, а затѣмъ идти ночевать въ Аскъ-Альпъ. Когда мы взобрались на гору и стали разбирать глухариные слѣды, солнце склонилось уже къ западу и ярко освѣтило своими золотистыми лучами всю мѣстность. Невеселая картина лежала передъ нами: до самаго горизонта тянулись мрачные горы и лѣса, чередовавшіеся съ громадными болотами и горными озерами, покрытыми льдомъ.

Вскорѣ послѣ заката солнца послышался тяжелый полетъ птицы, потомъ еще и еще.

— Это все молодые, — сказалъ капитанъ, прислушиваясь, какъ они молча садились на землю неподалеку отъ насъ. Но вотъ прилетѣлъ, судя по шумному полету, старый глухарь, грозно опустился на землю и сталъ чистить клювъ.

— Ого, вотъ этотъ не прошлогодняго выводка, — сказалъ Петръ Сандакеръ: — это токовикъ, а, можетъ, и самъ старый запѣвало.

Между тѣмъ тетерева продолжали слетаться и передъ каждымъ, вновь прибывшимъ, токовикъ чистилъ свой носъ о землю. На этотъ призывъ только послѣдній изъ прилетѣвшихъ отвѣчалъ ему тѣмъ-же.

— Это чужой, — шепнулъ мнѣ Петръ: — онъ видимо не знаетъ еще «старика», иначе, онъ держалъ бы себя учтивѣе. Завтра старый глухарь задастъ ему хорошую трепку, какую онъ разъ задалъ на моихъ глазахъ одному невѣжѣ, тоже осмѣлившемуся чистить носъ на току передъ нимъ, передъ запѣваломъ-то.

При этомъ открытое лицо охотника съежилось въ безчисленныя складки и лукаво-многозначительная улыбка давала знать, что онъ вспоминалъ о давно прошедшихъ временахъ.

— О какомъ это «старикѣ» ты говоришь? — спросилъ я, вспомнивъ, что капитанъ дорогой рекомендовалъ мнѣ Петра Сандакера, какъ извѣстнаго разсказчика и знатока заколдованныхъ зайцевъ и птицъ, злыхъ духовъ и прочей чертовщины. Особенно хорошо Петръ разсказывалъ объ восемнадцати медвѣдяхъ убитыхъ имъ; но онъ охотно умалчивалъ по крайней мѣрѣ о столькихъ же, по которымъ онъ далъ маху, какъ говорили злые языки.

— Это вамъ сейчасъ разскажу, — поспѣшно сказалъ капитанъ, боясь, какъ бы я не возбудилъ недовѣрія Петра моимъ преждевременнымъ вопросомъ. — Тутъ есть одинъ старый глухарь, слывущій заколдованнымъ. Онъ извѣстенъ между здѣшними охотниками подъ прозваніемъ «Козла», потому что онъ не токуетъ спокойно на суку дерева, а носится между вершинами сосенъ и блеетъ, какъ козелъ; только налетавшись, онъ садится токовать, да и то поминутно перелетаетъ съ дерева на дерево. Невозможно подобраться къ нему на выстрѣлъ. Если кому и удастся, наконецъ, подойти, все-таки ничего не выйдетъ — онъ неуязвимъ. Петръ — старый воробей, онъ пробовалъ стрѣлять по немъ и солью, и серебромъ — ничего, только перья летятъ, а старику и горя мало, — на другой же день токуетъ по-прежнему.

— Въ него стрѣлять все равно, что въ утесъ, — сказалъ Петръ тономъ полнѣйшаго убѣжденія. — Разъ я подстерегъ его близь Скауга. Онъ возсѣдалъ среди цѣлаго стада тетерекъ, въ кустахъ слышались еще вновь прибывавшія, садившіяся подлѣ него. Старый глухарь сидѣлъ важно, словно графъ какой, потомъ распустилъ хвостъ колесомъ и пошелъ фертомъ съ опущенными крыльями, подпрыгивая чуть не на аршинъ. Мнѣ и въ голову тогда не пришло, что это самъ «старикъ», вся эта комедія меня сильно заинтересовала и я ждалъ, что дальше будетъ. Вдругъ, откуда ни возьмись другой тетеревъ — и пошла потѣха. У старика поднялся хвостъ, ощетинились перья на шеѣ и онъ неистово сталъ точить клювъ о землю, но прилетѣвшій, былъ тоже молодецъ — и тоже сталъ точить клювъ. Затѣмъ, они бросились другъ на друга и затѣяли такую битву, что гулъ пошелъ по́ лѣсу. Они лупили другъ друга клювами, крыльями, царапались, наскакивали другъ на друга, пока старый глухарь не умудрился схватить своего врага за хохолъ. Тутъ онъ подмялъ его подъ себя и сталъ такъ терзать, что мнѣ сдѣлалось жаль бѣдняги; — я выстрѣлилъ и убилъ его, но разъяренный глухарь продолжалъ рвать и мертваго. — «Постой-же, — подумалъ я: — если ты такой крѣпкоголовый, такъ я же тебя угощу!» Зарядилъ снова ружье и только что приложился,— онъ встрепенулся и улетѣлъ. А вѣдь былъ онъ отъ меня не дальше десяти шаговъ?

Въ другой разъ я былъ вотъ здѣсь, гдѣ мы теперь, и точно также-же какъ и сегодня, слышалъ, что «старикъ» опустился на большую сосну. Въ полночь, когда лѣсъ еще спалъ, пошелъ я туда. На этотъ разъ «старикъ» токовалъ основательно, такъ что сосна тряслась, и не слеталъ прочь. Когда онъ въ четвертый разъ принялся токовать, я подобрался къ нему на выстрѣлъ — онъ сидѣлъ на нижней вѣткѣ вплотную около ствола. «На этотъ разъ я съ тобой слажу», подумалъ я, потому что я поверхъ пули положилъ разрѣзанную на двое монету въ два шиллинга. И что-жь бы вы думали? Выстрѣлъ грянулъ, а онъ преспокойно улетѣлъ, хоть и посыпались изъ него перья. Вѣрьте мнѣ, — этотъ глухарь неуязвимъ.

— А вотъ мы завтра посмотримъ это, благо знаемъ, гдѣ онъ сидитъ, — лукаво сказалъ капитанъ.

— Очень нужно, точно другихъ птицъ нѣтъ! — сердито отвѣчалъ Петръ. — Если, чего Боже упаси, капитану будетъ угодно охотиться за нимъ, мнѣ что-жь. Но я самъ не истратилъ бы на него ни порошинки. Да, я повторяю, — простодушно продолжалъ онъ: — никто еще не слыхалъ такого токованья. И что это за птица! Онъ по крайней мѣрѣ въ полтора раза больше обыкновеннаго глухаря.

— Пожалуй, ты и правъ, эта старая бестія не стоитъ заряда, — промолвилъ капитанъ: — его мясо навѣрно такъ же жестко и горько, какъ тотъ сосновый сукъ, на которомъ онъ сидитъ. Но я все таки желалъ бы застрѣлить его, чтобъ положить конецъ его плутовскимъ штукамъ. Я много разъ пытался, но никогда не могъ подкрасться къ нему. Впрочемъ, мнѣ случалось стрѣлять по немъ, но такъ далеко, что я и не надѣялся попасть. Два раза стрѣлять по глухарю на слишкомъ большомъ разстояніи, это непростительная ошибка, какъ вамъ хорошо извѣстно, — обратился онъ ко мнѣ: — но я не могъ поступить иначе, потому что этотъ подлецъ Сара-Андерсъ подбирался къ птицѣ въ одно время со мной. Что-же до того, что старый глухарь необыкновенная птица, съ этимъ я вполнѣ согласенъ и не стану спорить съ Петромъ. Но тетеревъ—тетеревомъ, а вотъ, когда мы придемъ на ночлегъ, разскажу, какую исторію продѣлалъ со мной одинъ заколдованный заяцъ, онъ былъ почище этого стараго глухаря, — и капитанъ незамѣтно подмигнулъ мнѣ, давая понять, что хочетъ вызвать Петра Сандакера на разсказы.

Мы скоро достигли уединенной пастушечьей хижины, приготовленной для нашего пріема парнемъ, ушедшимъ съ собаками впередъ. На очагѣ весело пылалъ огонь. Снявъ ружье и ягдташи и превосходно поужинавъ, мы расположились у огонька. Капитанъ скорчилъ серьезную мину и принялся намъ разсказывать обѣщанную исторію про заколдованнаго зайца.

«Когда я былъ еще лейтенантомъ и стоялъ лѣтомъ со своими солдатами въ Тотѣ, — началъ онъ тономъ настоящаго разсказчика, — мы занимались ученьемъ, но со мною были гончія для охоты.

«— Много тутъ зайцевъ? — спросилъ я разъ тамошняго охотника.

«— Зайцевъ-то не мало, да вотъ одинъ бѣдовый завелся тутъ у насъ. Ни одна собака не можетъ нагнать его, ни одна пуля не беретъ. Заколдованный.

«При этомъ охотникъ кивнулъ мнѣ значительно головой.

«— Ну вотъ еще вздоръ какой, — сказалъ я ему. — Не могутъ его настигнуть собаки, — значитъ плохо бѣгаютъ. Вотъ погодите, я пущу своихъ быстроногихъ, такъ не уйдетъ вашъ заколдованный заяцъ отъ насъ. — Говоря это, я потиралъ себѣ руки, предвкушая всю радость подобной побѣды.

«— Поживемъ, увидимъ, — сказалъ съ многочисленнымъ видомъ охотникъ. — Не такъ то легко это сдѣлать, какъ вамъ кажется».

«Пошелъ я въ тотъ же вечеръ въ Зукерштадертъ, гдѣ видали этого заколдованнаго зайца, и только что спустилъ я собакъ, какъ заяцъ ужь тутъ-какъ тутъ. Погнались мои быстроногія, да заяцъ то бѣжитъ не такъ, какъ обыкновенно бѣгаютъ зайцы, — добѣжитъ до куста и спрячется. Лишь только собаки къ нему, а онъ опять ужь на ногахъ и скачетъ на пропалую. Пробѣжалъ онъ на выстрѣлъ отъ меня, я выстрѣлилъ, — мимо! Далъ другой выстрѣлъ по немъ, опять промахъ! Вижу, вотъ онъ въ ельникъ забился, выстрѣлилъ, опять не попалъ, подхожу поглядѣть, а тамъ вовсе не заяцъ, а какая то тряпица качается. Такъ и не убилъ я зайца. На слѣдующій день пошелъ я снова за нимъ гоняться, все то-же, — никакъ не удалось его убить.

«Когда ужь много потратилъ попустому пороху, приходитъ опять ко мнѣ охотникъ и спрашиваетъ:

«— А что, убили зайца, лейтенантъ?

«Я разсказалъ ему, все какъ было.

«— Не вы первый, не вы послѣдній гоняетесь за нимъ понапрасну, — сказалъ онъ мнѣ покойно. — Вотъ постойте, почищу вамъ ружье, — прибавилъ онъ таинственно, — но врядъ-ли и это поможетъ дѣлу, ему все нипочемъ.

«— Что-же это за мудреный заяцъ! — восликнулъ я съ досадой. — Неужто его ни пуля, ни порохъ не берутъ?

«— Можетъ быть, и вправду ничего его не беретъ, — сказалъ охотникъ въ раздумьѣ, — можетъ быть, онъ оборотень какой. Послушайтесь моего совѣта, возьмите змѣю, живую змѣю — я вамъ пожалуй самъ притащу ее — забейте ее въ дуло ружья и тогда стрѣляйте въ этого оборотня. Вотъ тогда мы увидимъ, какъ на него подѣйствуетъ пуля и порохъ.

«Я такъ и сдѣлалъ. Забилъ въ дуло ружья живую змѣю, — притащилъ мнѣ ее тотъ-же охотникъ. Сколько труда было ее въ дуло ружья загнать! Ну, наконецъ, впихнулъ, выстрѣлилъ въ стѣну и что-жъ! На стѣнѣ осталось только одно мокрое пятно.

«Вотъ, очистивъ змѣей ружье свое, пошелъ я снова въ Зукерштадертъ. Это было утромъ, на разсвѣтѣ. Только что спустилъ я собакъ, а заяцъ ужь тутъ—какъ тутъ. Погналась за нимъ свора съ лаемъ и визгомъ, а онъ по обыкновенію обѣжалъ кругомъ и ко мнѣ. Я — бацъ! въ него изъ ружья и убилъ наповалъ. Былъ это большой матерый заяцъ, весь въ царапинахъ и ранахъ, у него и уха одного не доставало, — одна половинка только болталась.

— Я тоже слыхалъ про такихъ зайцевъ, — сказалъ Петръ Сандакаръ, слушавшій разсказъ капитана съ величайшимъ вниманіемъ. — Одинъ такой заяцъ жилъ здѣсь въ Холейа, въ окрестностяхъ Грандбу. Много охотниковъ старалось застрѣлить его, и все напрасно; наконецъ, этотъ заяцъ наскочилъ на проклятаго Сара-Андерса, который убилъ его наповалъ. Не даромъ хвалятъ Сара-Андерса! Кстати, это его слѣды мы видѣли сегодня. Онъ большой негодяй, и частенько можно встрѣтить слѣды его лыжъ, потому, что онъ никогда не можетъ подождать, какъ всѣ люди, когда птица начнетъ порядочно токовать.

— Что вѣрно, то вѣрно, — замѣтилъ капитанъ, покручивая усы: — эта шельма не первый разъ шляется въ чужихъ владѣніяхъ. Да, скажи мнѣ, не онъ ли убилъ волшебнаго зайца около Христіаніи, помнишь, ты мнѣ разсказывалъ про него?

— О, нѣтъ, того убилъ тамошній охотникъ Брандте-Ларсъ. Вѣдь вы тоже изъ Христіаніи, — неожиданно обратился онъ ко мнѣ: — и навѣрно его знаете?

— Нѣтъ, не знаю.

— Э, какъ же такъ? Да не вспомните ли: онъ живетъ въ маленькомъ домикѣ, у горы. Я встрѣтилъ его разъ въ Халландѣ, гдѣ охотился съ нѣсколькими господами изъ города. Онъ немного глуповатъ, но стрѣлокъ замѣчательный: почти никогда не даетъ промаха по зайцамъ, а птицъ бьетъ въ-летъ, какъ нашъ капитанъ.

А съ волшебнымъ зайцемъ у него вышла вотъ какая исторія, какъ онъ самъ мнѣ разсказывалъ:

«Когда я еще служилъ въ охотникахъ у стараго Симензена, понадобилась мнѣ разъ свѣжая дичина. Вотъ въ прелестнѣйшее утро, отправился я на Линдерудскую возвышенность съ тремя собаками. Всѣ они были отличныя собаки, но одна изъ нихъ, Раппъ, славилась тѣмъ, что нечистая сила не имѣла надъ ней никакой власти, потому что она была рыжая. Раппъ тотчасъ напалъ на свѣжій заячій слѣдъ и съ лаемъ понесся по нему съ такимъ яростнымъ крикомъ, что гулъ пошелъ по ущельямъ. Я притаился около кучи дровъ, сваленныхъ для обжиганія угля. Вотъ, вижу, идетъ на меня заяцъ — я выстрѣлилъ и промахнулся. Выгнали еще разъ на меня собаки того же зайца — опять промахъ! Выгнали его-же въ третій разъ — что за чудеса, опять мимо! Я успѣлъ только замѣтить, что у зайца черная спина и его гонитъ одинъ только Раппъ, другія же собаки слѣдуютъ за Раппомъ молча. «Эге, — подумалъ я; — да вѣдь заяцъ-то не простой!» Зарядилъ ружье снова, особеннымъ манеромъ и сталъ ждать.»

— Какимъ же это особеннымъ манеромъ? — переспросилъ капитанъ.

— Э, объ этомъ самъ тогда спрашивалъ Брандте-Ларса, но онъ долго не хотѣмъ открыть мнѣ свой секретъ и согласился передать мнѣ его только за фунтъ табаку. Дѣло, видите ли, въ чемъ; нужно положить подъ хвостовой винтъ2 кусочекъ омеловой коры, а потомъ зарядить ружье и сверхъ дроби положитъ три кусочка серебряной монеты, но непремѣнно старой, полученной въ наслѣдство и побывавшей на войнѣ; затѣмъ надо положить три обрѣзка ногтя съ мизинца лѣвой руки и три ячменныхъ зерна или, въ крайности, просто три кусочка хлѣба. Отъ такого заряда никто не уйдетъ, будь это хоть самъ чортъ собственной персоной! Такъ слушайте, что съ Ларсомъ-то дальше было. Гонитъ, значитъ, Раппъ на него зайца въ четвертый разъ. Ларсъ спокойно выстрѣлилъ и убилъ... кого бы вы думали? — маленькую старую черную собаченку! «Поднялъ я ее, — говорилъ онъ, — подвѣсилъ за ноги на палку и пошелъ себѣ, а кровь изъ собаченки такъ и льется ручьемъ, такъ и льется, словно не собака то была, а цѣлая корова. А собаки кровь ту такъ и лакаютъ такъ и лакаютъ, всю гору такъ и залило ею. А тутъ новая со мной неудача, сколько ни ходилъ, все не могъ выбраться на дорогу и постоянно возращался къ березѣ, около которой убилъ сабаченку, а мѣстность та была мнѣ знакома, какъ моя собственная комната. Понятно, — ужь если мѣсто заколдовано, такъ ты, какъ ни бейся, съ него не сойдешь. Что дѣлать? И порѣшилъ я предоставить собакамъ самимъ отыскивать дорогу, а самъ пошелъ за ними слѣдомъ. Прохожу мимо одной скалы, а тамъ стоитъ подъ березовымъ кустомъ старая старушенка въ черной юбкѣ, кожаной куртѣ, — платокъ на головѣ, стоитъ — на костыль опирается. Словомъ, такъ съ виду какъ всѣ наши поселянки.

«— Экій-ты, Ларсъ! — говоритъ она мнѣ: — сколько ты перебилъ моихъ зайцевъ, а я все тебѣ прощала, — зачѣмъ же ты убилъ моего любимца? Если бы не твой рыжій Раппъ, не видать бы тебѣ его, какъ своихъ ушей.

«Я ничего не отвѣтилъ, но пересѣкъ Меррерское болото и вышелъ къ Бамзебрату. Тутъ я опять спустилъ собакъ. Раппъ скоро подалъ голосъ и погналъ одинъ прямо назадъ къ Линдеруду, такъ что я, признаться, малость струсилъ. Но вотъ, слышу, залились всѣ трое. Ну, слава Богу, настоящій заяцъ! Сдѣлавъ ограмный кругъ, звѣрь вышелъ прямо на меня и я свалилъ огромнаго зайчищу. Одни уши его были съ цѣлаго козла величиною, тутъ опять погнали собаки, заливясь лаямъ верхъ къ Линдерудъ-Альпу и выгнали опять на меня зайца, я и того убилъ. «Довольно съ меня на сегодня двоихъ, — сказалъ я самъ-себѣ, вернулся домой и повѣсилъ дичь въ погребѣ Симензена. Такъ, вѣдь, повѣрите-ли, цѣлыхъ три дня капала кровь изъ черной собаки и погребъ почти до половины налился кровью!»

— Ты какъ-то говорилъ, что и здѣсь въ Холейа жилъ заколдованный заяцъ, — началъ капитанъ послѣ минутнаго молчанія, видимо желая выманить у Петра еще какую нибудь исторію. — Также ходятъ слухи, что здѣшнія горы изобилуютъ золотомъ и серебромъ. Не дурно бы намъ съ тобой захватить малую толику этой дряни; какъ ты полагаешь, Петръ Сандакеръ?

— Не вамъ бы это говорить, капитанъ, — возразилъ, покачавъ головой, Петръ: — у васъ денегъ и такъ много, черезчуръ много. Вотъ, какой-нибудь бѣдняга, тотъ могъ бы на это польститься, да не такъ-то легко добыть эти деньги.

— Все-таки удивляюсь, какъ ты ниразу этого не попробовалъ,— продолжалъ подзадоривать капитанъ.

— Ну, я не охотникъ ползать по горамъ и рыться въ нихъ, какъ дѣлывалъ по всей Холейа старый Іоганъ Хаугъ.

— Я слышалъ, — сказалъ капитанъ таинственно, — что можно добыть серебро, и золото болѣе легкимъ способомъ: стоитъ только добиться любви какой-нибудь горной колдуньи. А вѣдь, по совѣсти говоря, ты былъ въ молодости молодецъ, хоть куда, и ужь навѣрно маху не далъ бы; такъ вѣдь, Петръ Сандакеръ?

— Ха, ха, ха! — засмѣялся Петръ, видимо польщенный шуткой капитана; — нѣтъ, мнѣ никогда ничего подобнаго въ голову не приходило, потому что я никогда не видалъ ни духовъ, ни горныхъ колдуній.

— Но вѣдь въ старину здѣсь, въ Холейа, жила горная колдунья? — допрашивалъ Петра капитанъ.

— Все это однѣ старыя сказки, я самъ слыхалъ про это, да не очень-то вѣрю, — отвѣчалъ Петръ.

— Но во всякомъ случаѣ, они тебѣ хорошо извѣстны, какъ здѣшнему старожилу. Разскажи-ка что-нибудь, вотъ мой другъ — горожанинъ и ничего подобнаго въ жизни не слыхивалъ.

— Въ самомъ дѣлѣ? Ладно, разсказать я могу, хотя самъ ничему не вѣрю, — началъ Петръ. — Къ югу отъ Халей-Спира (Холейа называется мѣстность между Тиристрандомъ и Зогнедалемъ — любезно пояснилъ онъ мнѣ) подымаются двѣ горныя вершины: Сторе-Кнутъ и Фезле-Кнутъ; вы могли бы разглядѣть ихъ отсюда.

Въ старые годы производили рудокопы тамъ во многихъ мѣстахъ свои разводки. Тамъ столько серебра и разныхъ сокровищъ, что и конца имъ нѣтъ, но добыть что-либо страшно трудно: ихъ ревниво стережетъ горная колдунья. Все это принадлежитъ ей и стережетъ она это богатство, точно драконъ какой. Она невообразимо богата, даже богаче Короля Консберга3, потому что когда въ Консбергѣ однажды добыли огромное количество серебра, король Консберга явился лично въ шахту и сказалъ:

«— Скоро вы меня совсѣмъ разорите, если будете добывать каждый разъ столько-же, сколько добыли сегодня, — вы всѣ мои сокровища изъ земли добудете. Убирайтесь лучше къ моей сестрѣ Гури-Кнутѣ въ Холейа, она въ десять разъ богаче меня.

— И такъ Гури-Кнута приходится сестрой Эгебергскому королю, — замѣтилъ я.

— А это что за король? Должно быть, изъ Христіаніи? — сприсилъ Петръ.

Я разсказалъ ему сагу про Эгенберскаго короля, какъ онъ хотѣлъ въ 1814 году переселиться въ Консбергъ, къ своему брату, потому что не могъ больше выносить шума и взрывовъ въ своемъ рудникѣ.

— Такъ, такъ, видно, онъ точно братъ Гури-Кнуты,— простодушно согласился Петръ. — Я тоже слыхалъ про одного горнаго короля, переселившагося, чтобы избавиться отъ шума и порохострѣльной работы; но этотъ былъ изъ нашихъ странъ. Не знаю хорошенько, мужемъ-ли, братомъ-ли онъ приходится Гури-Кнутѣ; знаю только, что онъ былъ страшный богачъ, такъ какъ онъ былъ однимъ изъ хозяевъ горныхъ сокровищъ Холейа. Ужь это-то вѣрно. Дѣло, видите ли, было какъ:

Когда только-что начали открывать рудники въ горахъ Скауга, жила женщина, по имени Раннау. Жила она близъ ручья Лангесье, что протекаетъ черезъ Тиристрандъ и Зогнедаль. Разъ утромъ, въ іюлѣ, Реннау полоскала бѣлье въ ручьѣ, глядь, а на днѣ масса серебра: тарелки, блюда, ложки, вообще, полный кухонный и столовый приборъ, сверкавшій и искрившійся на солнцѣ подъ прозрачной водой. Реннау совсѣмъ одурѣла отъ радости, увидавъ столько драгоцѣнностей; она вскочила на ноги и пустилась бѣжать домой. Видите-ли, жадность ее одолѣла, ей захотѣлось притащить кадку, чтобы забрать все видѣнное серебро.

Прибѣгаетъ она назадъ къ ручью, смотритъ — все исчезло, только вода, журча, бѣжитъ по камнямъ, а серебра въ ней нѣтъ и на шиллингъ.

Скоро послѣ того открыли мѣдныя копи въ Скаугѣ. Пошла тамъ такая стукотня, взрывы и грохотъ, что минуты спокойной не было.

Поздно вечеромъ возращалась однажды Реннау съ ручья и повстрѣчала виднаго мужчину, ѣхавшаго на высокомъ черномъ конѣ. Впереди тянулся караванъ телегъ, нагруженныхъ домашнимъ скарбомъ и шли стада овецъ и другаго скота.

«— Добрый вечеръ, Реннау! — сказалъ ѣхавшій, — вотъ я и уѣзжаю.

«— Вижу, вижу, батюшка, — отвѣчала она: — а позволь спросить, изъ-за чего бы это?

«— Э, рудокопы подняли такой шумъ, что у меня голова трещитъ. Больше не могу терпѣть и уѣзжаю къ моему брату въ Тинъ — въ Телемаркъ. — Скажи-ка мнѣ, Реннау, что это ты вздумала отнять у меня все мое столовое серебро, неужели тебѣ мало показалось взять изъ него сколько ты могла унести въ подолѣ? А я бы охотно уступилъ тебѣ часть своего серебра.

Съ тѣхъ поръ никто ничего подобнаго не видалъ въ здѣшнихъ горахъ. Переселились ли духи, зарылись ли вглубь горъ — кто ихъ знаетъ! Этого знать и намъ невозможно! А вѣрнѣй, духи не являются больше оттого, что у народа пропала вѣра въ нихъ.

— Ты высказалъ истину, болѣе глубокую, чѣмъ самъ предполагалъ, милѣйшій Петръ Сандакеръ, — воскликнулъ капитанъ, — именно это и говорятъ люди, помудрѣе насъ съ тобой.

Долго за полночь разсказывалъ Петръ повѣрья, сказки и охотничьи преданія. Порой и капитанъ вставлялъ свой разсказецъ, обыкновенно поддразнивая Петра насчетъ его промаховъ по медвѣдямъ; Петръ всякій разъ плутовски улыбался и, почесывая за ухомъ, ворчалъ:

— Вотъ камешекъ въ твой огородъ, Петръ Сандакеръ, заруби это себѣ на носу.

Около полуночи мы, наконецъ, улеглись на лавкахъ у огня и скоро заснули крѣпкимъ сномъ.

Задолго до разсвѣта Петръ разбудилъ насъ, торопя выходомъ на охоту. Было холодновато, ночью сильно морозило и снѣгъ скрипѣлъ подъ ногами; но небо имѣло совершенно весенній видъ, оно было ясно, по его темной синевѣ медленно плыли съ юга бѣлыя облачка. Закатывающійся мѣсяцъ озарялъ своимъ мягкимъ свѣтомъ вершины деревьевъ и далекіе горные хребты; лѣсъ же былъ погруженъ въ таинственный сумракъ. Но вотъ запѣлъ реполовъ, нарушая своимъ мелодическомъ голосомъ суровую тишину лѣса.

— Слышите первую лѣсную пѣвунью? — сказалъ Петръ, — нужно поторопиться, — скоро лѣсъ оживетъ.

— Времени у насъ еще довольно, — возразилъ капитанъ: — глухари лучше всего токуютъ въ лѣску, что лежитъ между нами и Лэндальскимъ болотомъ; но я боюсь, что сегодня слишкомъ холодно для токованья.

— Къ утру потеплѣетъ, вѣтеръ тянетъ съ юга, — увѣренно отвѣчалъ Петръ: — послушайте, какъ бойко кричитъ валдшнепъ — онъ предвѣщаетъ хорошую погоду. А вотъ и бекасъ заблеялъ! Охота будетъ удачная, — прибавилъ онъ съ полнымъ убѣжденіемъ.

Мы тихо подвигались, прислушиваясь къ характерному крику вальдшнепа, похожему на нѣсколько разъ повторяемое кваканье лягушки, за которымъ слѣдуетъ громкій, звенящій свистъ, вродѣ крика трясогузки. Слабые лучи заходящаго мѣсяца позволяли намъ различать силуеты этихъ благородныхъ птицъ, носившихся надъ вершинами деревьевъ. Странный крикъ бекаса, похожій на блеянье, раздавался то около насъ, то удалялся, то слышался справа, то слѣва, то надъ самыми нашими ушами, но не было никакой возможности разглядѣть птицу. По временамъ страшный крикъ выпи прерывалъ всѣ остальные звуки, словно всѣ птицы въ ужасѣ умолкали на время. По вотъ послышалась звенящая трель жаворонка и, вмѣстѣ съ первыми лучами зари, разогнала ночь и ея страхи.

— Это звенитъ тетеревинный колокольчикъ, — сказалъ капитанъ: — шведы называютъ такъ веселаго жаворонка, потому что сейчасъ же за нимъ начинаетъ пѣть глухарь, не сходя съ того сука, на которомъ ночевалъ. Вздохнемъ немного. Мы теперь недалеко отъ дичи, видѣнной нами вчера, и легко можемъ спугнуть ее.

Мы остановились и стали прислушиваться. Черезъ нѣсколько минутъ недалеко отъ насъ затоковалъ глухарь. Тогда мы разстались: — капитанъ съ парнемъ пошли къ сѣверу, а я и Петръ Сандакеръ стали подкрадываться къ токующей птицѣ, старательно избѣгая ступать по валежнику и снѣгу, чтобы не хрустѣло ничто подъ ногами, а то тетерева услышатъ. Мы осторожно подвигались, замирая на мѣстѣ, лишь только смолкалъ глухарь, и быстро прыгая на нѣсколько шаговъ впередъ, когда онъ снова начаналъ пѣть.

Мы уже подобрались шаговъ на сорокъ, къ тому дереву, гдѣ онъ сидѣлъ, какъ вдругъ шумно пролетѣлъ нашъ знакомый старикъ и, молча, опустился на вѣтви. Скоро мы услишали стукъ клювовъ и хлопанье крыльевъ и, пока глухари дрались, мы успѣли еще подвинуться. Старый глухарь скоро обратилъ противника въ постыдное бѣгство и на минуту воцарилась тишина. Но вотъ заклохтала тетерка и глухарь принялся токовать. Мы сдѣлали еще нѣсколько шаговъ, но вдругъ онъ взмахнулъ крыльями и перелетѣлъ на другое дерево, гдѣ снова принялся за прежнюю музыку.

— Это я зналъ заранѣе, — съ досадой сказалъ Петръ: — за нимъ гоняться тоже, что за облаками. Свернемте лучше къ сѣверу, тамъ больше птицы и не все такіе проклятые оборотни, какъ этотъ.

— Не знаешь-ли, гдѣ онъ токуетъ на восходѣ солнца? — спросилъ я.

— Разумѣется, знаю: на соснѣ, что стоитъ на холмѣ въ Хиттетьярнскомъ болотѣ; но тамъ невозможно подкрасться къ нему, благодаря дурацкой высотѣ сосны.

— Попытка — не пытка, — отвѣчалъ я, — а теперь пойдемъ, какъ ты совѣтуешь, къ сѣверу.

Нѣсколько времени мы проплутали напрасно, нигдѣ не слыша токованья. До насъ долетѣлъ издалека звукъ двухъ выстрѣловъ; мы рѣшили, что это, вѣрно, капитанъ стрѣлялъ. Потомъ мы отправились къ знаменитой соснѣ на болотѣ, къ великой досадѣ Петра, ворчавшаго себѣ подъ носъ:

— Чистая трата пороха! Вотъ капитанъ — тотъ бѣдовый для глухарей... у него навѣрно есть уже штучка, а то и пара... а, впрочемъ, ужь не Сара ли Андерсъ это? Нѣтъ, у того дрянь ружьишко... опять же не похоже на выстрѣлъ капитанскаго ружья...

— Утѣшься, дружище, — сказалъ я ему, — мнѣ сдается, что мы убьемъ сегодня лучшую птицу всего тока.

— Искусникъ же вы тогда будете, — возразилъ Петръ, — да едва-ли только вамъ это удастся, старикъ хитеръ и неуязвимъ, повѣрьте, говорю вамъ по чести.

Когда мы добрались черезъ замерзшее болото до холма, я вывинтилъ дробь изъ ружья и перезарядилъ его патрономъ изъ проволочной сѣтки, принявъ во вниманіе дальность разстояніе, съ котораго придется стрѣлять, если глухарь сядетъ, какъ мы думали, на вершину сосны.

— Воображаю, какъ это поможетъ! — презрительно сказалъ Петръ.

— А вотъ увидишь! — сухо отвѣчалъ я.

Возвышенность, на которой мы находились, была посреди большаго болота и выдавалась, словно островъ какой. На верхушкѣ ея высилась громадная сосна. На востокъ отъ насъ находилось другое дерево. Верхушка его была сломана бурей и длинныя вѣтки, похожія на громадныя руки великана, подымались къ ясному серебристому утреннему небу. Восходящее солнце золотило вершины горъ и роняло лучъ за лучомъ въ тѣнь густыхъ сосенъ. Но Скіерсъ-Ерерское болото, лежавшее южнѣе, съ его голубоватымъ лѣсомъ было еще совсѣмъ темно. Вальдшнепы, бекасы и всѣ ночныя птицы убрались на покой. Лѣсъ оживился веселымъ пѣніемъ проснувшихся дневныхъ птицъ. Дятелъ началъ постукивать, по своему хозяйничая на ели; зяблики и корольки распѣвали свои пѣсенки. Глухари громко пѣли. Пѣвчіе дрозды выкрикивали во все горло то свои разнообразныя смѣшныя штучки, то издавали нѣжные ласкающіе звуки. По ту сторону болота токовалъ глухарь.

Мы притаились въ можжевеловомъ кустарникѣ и долго ждали нашего старика, прислушиваясь къ голосамъ пробуждающагося лѣса. Наконецъ, когда солнце озолотило верхушку сосны, тяжело прилетѣлъ глухарь, но сѣлъ не на нее, а на сосѣднее дерево, со сломаной верхушкой. Онъ былъ дѣйствительно великолѣпенъ, сверкая на солнцѣ своей зеленой грудью съ золотистымъ отливомъ. Вотъ прилетѣла и тетерька и опустилась на сосну какъ разъ надъ нашими головами. Глухарь тотчасъ-же ощетинилъ перья на шеѣ, опустилъ крылья до ногъ, сдѣлалъ вдоль вѣтки нѣсколько важныхъ шаговъ, волнообразно двигая шеей, и началъ токовать, распустивъ хвостъ колесомъ. Я ждалъ, положа палецъ на курокъ, и напряженно карауля рѣшительный моментъ, когда онъ расправитъ крылья для полета и такимъ образомъ представитъ болѣе крупную цѣль для стрѣльбы съ такого большаго разстоянія. Казалось, токованью его не будетъ конца, но вдругъ у меня подъ ногой хрустнула вѣтка. Тетерька испустила громкій тревожный крикъ, но старикъ такъ разгорячился , что не обратилъ вниманія на предостереженіе; тогда вѣрная подруга подлетѣла къ нему и стала толкать его съ вѣтки. Старикъ встрепенулся и готовъ былъ улетѣть, но мое ружье грянуло, и могучая птица покатилась внизъ головой въ болото.

Я легко овладѣлъ имъ; — онъ только разъ взмахнулъ крыльями и его не стало. Подбѣжалъ Петръ, схватилъ глухаря и по лицу стараго охотника прошла удивленная, недоумѣвающая улыбка.

— Никогда бы не повѣрилъ, — сказалъ онъ. — увѣряй меня хоть самъ капитанъ! Но вѣдь вотъ-же — вотъ онъ старикъ-то! Я узнаю его; да и тяжелъ же онъ!

Дѣйствительно, онъ вѣсилъ около тридцати фунтовъ.

— Ну, и радъ будетъ капитанъ, — добавилъ онъ весело. — Это выстрѣлъ! Го, го, сюда! — закричалъ онъ такъ, что эхо раскатилось по горамъ.

Вскорѣ показались капитанъ съ парнемъ, каждый изъ нихъ несъ по глухарю. Петръ съ торжествомъ поднялъ нашу добычу и еще издали крикнулъ:

— Старикъ, а каково, капитанъ!

— Что ты врешь, дуракъ! — крикнулъ тотъ, торопливо подходя. — Старикъ! — воскликнулъ онъ удивительно, разглядѣвъ глухаря, — онъ самый и есть!

— Чисто сработано и стоитъ выпить за здоровье побѣдителя, — замѣтилъ Петръ Сандакеръ.

— Виватъ! — вскричалъ капитанъ, осушая серебряную чарку, и угощая насъ изъ фляги.

— Ну, не говорилъ ли я, что капитанъ будетъ радъ! — ухмылялся Петръ, потягивая вино.

Разсказавъ другъ другу свои приключенія, мы спустили собакъ. Скоро онѣ напали на слѣдъ и горячо залились.